Балет «Золушка» Сергея Прокофьева Большой театр показал в год юбилея композитора. И при этом пошел на экстремальный риск: поручил поставить спектакль Вячеславу Лопатину — премьер до этого момента не ставил даже небольших номеров. Проект для него оказался и серьезным дебютом, и вызовом, и испытанием одновременно. Почему хореограф справился, рассказывает Ольга Угарова.
В репертуаре Большого «Золушка» Прокофьева впервые появилась в 1945 году. Тогда светлую сказку о том, как добро побеждает зло, а нежная, но сильная душа — земные невзгоды, поставил Ростислав Захаров. Позже, спустя 60 лет, в афише появилась версия Юрия Посохова, в которой Вячеслав Лопатин на заре карьеры танцовщика исполнял партию одного из друзей Принца. Судьба сделала круг: теперь премьер в роли волшебника сочиняет свою сказку.
Зрителям, критике, труппе оставалось только гадать, какой же будет новая «Золушка»: впитает ли она выдающуюся драматическую природу самого Лопатина, его музыкальность и феноменальное пластическое дарование, его опыт работы с колоратурой Бурнонвиля, с неоклассикой Юрия Посохова, с острохарактерными партиями, с гротеском, наконец. При внимательном и беспристрастном взгляде на сценическое полотно становится ясно, что ожидания не были обмануты: все это — в той или иной степени — нашло отражение в премьерной работе хореографа.
Свою «Золушку» Вячеслав Лопатин стремился осовременить, и определенные черты «наших дней» осторожно, без радикальных деконструкций культурного кода и авангардно смелых решений действительно просматриваются в спектакле. В первом акте перед нами загородная вилла с безопасным скандинавским дизайном, во втором — бальный зал ар-деко, крайне модного сегодня стиля, отметившего недавно столетие. Есть неоновые лампы, обрамляющие счастливую пару в финале. Нашлось место и видео, дополняющего сценографию от Сергея Рябова. Современность присутствует и в костюмах от Майи Майер: никаких барочных париков, парадных бальных рюшей и классического чепчика Золушки. Немного моды и немного гламура — фэшн-формула здешних персонажей. Даже Фея облачается в мужской костюм-двойку, как на эталонных фото Хельмута Ньютона.
Вся современность новой постановки выражена по большей части декоративными методами, а не смысловыми. Фабула балета осталась классической и более чем традиционной: перед нами юная особа, трудолюбивая и мечтательная, которая, благодаря волшебнице, получает платье и шанс (любовь и счастье — это уже заслуга ее сердца, искреннего и отважного). Вальс — все так же кульминация спектакля и приглашение слиться с музыкой Прокофьева. Персонажи-антиподы тоже на месте: сестры (в премьерном составе — Полина Нецветаева-Долгалева и Дэйманте Таранда, которые переквалифицировались в уморительных клоунесс) и мачеха (Ангелина Влашинец) по-прежнему — раздолье для комических сцен.
Первый акт Лопатин разбирает по темпоритму действия, как по нотам: все эпизоды хореографически расписаны ясно, режиссерски скомпонованы четко, гротеск характеров сестер сменяется сентиментальной лирикой Золушки, драматические сцены главной героини — насыщенным танцем Времен года. Плотная хореография, разнообразие образов, все взаимоотношения перерастают пусть и в небольшие, но истории — вспомнить хотя бы учителя танцев сестер и их искрометные дуэты и трио. Случились и интересные находки. Например, в образе Золушки двоемирие существования решено через пластический язык: в своем печальном быту она ходит на полной стопе, в мечтах — встает на пуанты и отдается воздушному танцеванию.
Тут же в первом акте хореограф начинает развивать и основную философскую линию спектакля — тему остановившегося времени, где властвует Фея, говорящая на языке контемпорари. Она не похожа ни на Золушку, ни на персонажей реального мира: судьба, фатум, провидение — этот магический персонаж стремится к своей неповторимой пластике. Здесь вспоминается легендарное воплощение фавна бельгийского хореографа Сиди Ларби Шеркауи в исполнении Лопатина. В образе Феи все становится сглаженным, мягким и не таким решительным, а порой танец скорее отсутствует и заменяется мерным шагом или статичными позами.
Паузы, остановки, бытовое существование на сцене, с одной стороны, служат водоразделом реального мира и мира грез этой Золушки, с другой — попадают на границу безвременья Феи. Но при малейшем нарушении баланса темпоритма они работают против динамики действия: там, где просится вихрь танца, как в заключительной части вальса Прокофьева во втором акте или при первом появлении главной героини в начале спектакля, работа хореографа с музыкальной массой композитора сводится на нет. Хотя в сцене бала Лопатин убедительно справился с хореографией для больших танцевальных групп. Вальс сразу захватывает своим легким дуновением, впечатляет разнообразием перестроений, увлекает стремительностью, что подчеркнуто струящимися юбками, удлиняющими изысканные силуэты балерин, и смокингами танцовщиков-денди.
Появление Принца во втором акте отвечает классическим канонам: его лексика вполне традиционна — со всеми положенными прыжками, антраша, гранд-пируэтами. Однако его образ должен выстраиваться драматическим наполнением танцовщика и его же безукоризненным исполнением, что в премьерном составе, когда в партии Принца вышел Даниил Потапцев, было далеко от идеала. Его Принц оказался больше избалованным увальнем, нежели пылким трепетным юношей, сгорающим от любви и готовым бросить блистательный двор ради путешествия в неизвестность и ради Золушки в исполнении Елизаветы Кокоревой.
Прима-балерина олицетворяла собой и загадку, и нежность, и силу Золушки. Полутона жестов, поворотов головы, движений корпуса — нюансы и детали помогли ей перейти от детской интонации образа к чему-то гораздо большему. Эта трактовка превратила адажио второго и третьего актов в философскую притчу, пусть они и не изобиловали изощренными хореографическими находками, а строились вокруг простой структуры на основе высоких поддержек и всевозможных обводок, что в разной степени отражало полет влюбленной души. Лейтмотив притчи закреплен и в режиссуре финала: по пустынной сцене мерным шагом проходит Фея, а вокруг нее одна за другой возникают разные Золушки. Они уже не ждут чуда в пустынном доме — они сами спешат его творить. Остановившееся время снова пошло, Золушки победили злой рок, Фея лишь наблюдает — драматургическая линия прочерчена идеально. Осталось дело за танцами.
Фото: Дамир Юсупов © Большой театр