18 и 19 сентября НОВАТ показал первую премьеру нового сезона — балет Фикрета Амирова по мотивам арабских сказок «Тысяча и одна ночь». Хореограф‑постановщик, народный артист России Эльдар Алиев, перенес в Новосибирск спектакль, который уже шесть лет украшает репертуар вверенной ему Приморской сцены Мариинского театра. Каким получилось новое прочтение знакомых и любимых с детства сказочных сюжетов, рассказываем в нашем материале.
Богатая декорированность, один из базовых принципов восточного искусства, не просто лежит в основе нового спектакля новосибирской сцены, она пронизывает его ткань от первых завитков увертюры до мощного финального аккорда. Пьянящее многоцветье, мерцающая роскошь, причудливая узористость — все канонические атрибуты арабской сказки предложены зрителю со всей щедростью восточного гостеприимства.
Художник‑постановщик Петр Окунев искусно скомпилировал в едином художественном ритме стилевое многообразие Востока, не упираясь в границы золотого века Аббасидов (запечатленного на страницах книжного оригинала). Пламенеющие краски могольской Индии, мавританская узорчатая роскошь, арабские, персидские и даже османские мотивы, характерные для разных эпох, — все это встречается, изгибается, переплетается в дурманящей эклектике.
Важной частью сценографии становятся видеопроекции (видеохудожник Вадим Дуленко). С дрожащими колокольчиками первых аккордов увертюры, сопровождающихся мистическим вокализом, над сценой распускаются затейливые арабески (пока еще не балетные), фрагменты персидских миниатюр ворожат зал, приглашая зрителя проследовать в фантазийный мир.
Все декорации: задники с аппликациями, имитирующими изразцовую кладку, резные колонны, боковые панели в цветочно‑анималистических узорах, парчовые подушки на миндерах — отличает тонкое, почти ювелирное исполнение. Никаких крупных мазков и небрежных размашистых линий, рассчитанных на сценическую удаленность картинки, все элементы проработаны с поразительно скрупулезной деталировкой, тоже весьма характерной для восточного искусства.
Спектакль «Тысяча и одна ночь» представляет собой редкий нынче образец балетной постановки, где все компоненты существуют в умной гармонии и взаимосвязи — оформление и свет поддерживают драматургию, костюмы дополняют и декорируют хореографический текст, движения вторят сюжету и музыке. Богатая сложносочиненная партитура включает вокализы и традиционные азербайджанские инструменты — ударные задают ритм повествования, а тар (струнный плекторный инструмент) глубоким, но очень воздушным, бархатистым звучанием обрамляет историю, становясь и связующей нитью сюжета, и одним из главных рассказчиков. Правильно будет сказать — двумя, ибо тары парные — мужской и женский.
Драматургия спектакля организована с кинематографической точностью, действие, выстроенное по принципу «история в истории», движется повествовательно и динамично, закручивая зрителя в шелковый водоворот сказки. Во многом это заслуга оригинального либретто Максуда и Рустама Ибрагимбековых. Сценаристы взяли за основу предисловие к «Тысяче и одной ночи» и три самые знаменитые восточные сказки («Синдбад‑мореход», «Волшебная лампа Аладдина», «Али‑Баба и 40 разбойников»), пересказав их сюжеты на новый лад.
Но и хореограф‑постановщик спектакля виртуозно выстраивает динамику повествования и переходы от одной картины к другой. Эльдар Алиев — мастер композиции и мизансцен — точно распределяет действие в пространстве и времени, чередуя стремительное ускорение с тягучим напряженным замедлением. Густонаселенные массовые танцы сменяются длинными дуэтами и монологами — и те и другие не приемлют пустот и пауз. Выразительные стоп‑кадры, когда действие замирает, остановленное невидимым факиром, полны скрытой динамики и по композиционной изобразительности напоминают то исламскую миниатюру, то бесконечно расходящуюся геометрию гириха. Чего только стоит кульминация I акта, когда переживший предательство неверной жены царь Шахрияр поворачивается к полыхающему огню джаханнама, а пространство сцены распределяется между плачущими женщинами в белых одеждах и палачами в глухих костюмах. Их лица — глаза, уши — закрыты тканью. Они дильсизы — молчаливые орудия смерти, которые не должны слышать ничего кроме музыки — ее пульсирующего ритма, задающего их угловатую зловещую пластику.
Хореографический текст и оформление богаты аллюзиями, отсылающими к широким художественным и временным пластам. Вот прорисовывается полетный абрис прыжков Ферхада, трепещут звонкими колокольчиками кисти Ширин из «Легенды о любви», сквозь вакханалию оргии проступают очертания танца с барабанами из «Баядерки». Концептуальные и композиционные решения намекают на телебалет «Семь красавиц» Кара Караева (где авторами сценария также выступили братья Ибрагимбековы). А сценография и мизансцены второй сказки — об Аладдине и его волшебной лампе — цитируют одновременно и замечательный советский фильм 1966 года, и музыкальную феерию Гая Риччи, снятую в пышноцветной эстетике Болливуда.
Спектакль идет Новосибирскому театру — его просторной, величественной сцене. Идет он и новосибирской труппе, воспитанной на богатом и многоплановом репертуаре. Она храбро облачается в этот шитый золотом, щедро декорированный россыпью жемчугов и лалов кафтан. Но этот кафтан тяжел и многослоен, и местами еще просит небольшой подгонки по ладно скроенной фигуре. Хореография спектакля орнаментальна, замысловата, порой неудобна и даже коварна: она изобилует акробатическими поддержками, хитроумной лексикой, невероятно плотной скорописью текста, чередующейся размашистыми экспрессивными мазками, и, безусловно, требует натанцованности и прочувствованности.
В премьерном блоке было заявлено три состава — и вроде бы один сюжет и те же герои, но какими разными получались их истории и образы. Первый солист Евгений Зыбин, исполнивший партию Шахрияра в премьерный вечер, танцевал царя совсем юного — словно перед нами вчерашний шехзаде, едва взошедший на престол. Артист, обладающий прекрасной фактурой, тем не менее пока не сумел в полной мере перевоплотиться в восточного правителя. Он еще не до конца понимает, что делать со свалившимся на его плечи царством, а иногда — и со своими длинными ногами, порой теряясь в мудреной каллиграфии шагов, прыжков и поддержек. Непросто ему дается и решение убить, но обратный путь к милосердию оказывается еще извилистей, ибо первое предательство всегда болезненно и труднопреодолимо. Совсем иным правителем оказался премьер Николай Мальцев — его царь решителен, порывист, свиреп — и выглядит так, будто за его спиной далеко не один победоносный поход (а на деле далеко не один «Спартак»). Он надежен в поддержках, стремителен в прыжках, вращениях… и беспощаден в гневе — неверную жену карает с азартом человека, привыкшего казнить рабов и за меньшие проступки. Нелегко было Шехерезаде (Анна Гермизеева) растопить ожесточившееся сердце этого грозного халифа. Последний из трех Шахрияров (премьер Роман Полковников) — артист взрослый и опытный, и, собственно говоря, таким же он нарисовал и своего героя. Его царь за счастливые долгие годы правления стал немного философом и суфием, где‑то далеко остались победоносные завоевания и священные войны. И ему совсем не хочется никого казнить, ведь гораздо приятнее читать изящные газели и сочинять мудрые указы.
Шехерезад в премьерном блоке тоже три. Изящная и миниатюрная Ксения Захарова врывается на сцену вихрем ювелирных шене. Танцовщица обладает легкостью птички и аккуратными стопами, временами она похожа на маленькую голубку, оказавшуюся в опасной близости от хищного орла, но эта хрупкая девушка слишком любопытна, находчива и полна жизни, поэтому она практически не оставляет шанса Шахрияру (Евгений Зыбин), опутывая его шелковой паутиной рассказов и люстровой росписью танца, постепенно превращаясь из робкой наложницы в могущественную султаншу. Под занавес истории она забирает царя на летающем ковре в удивительный мир новой сказки уже как полноправная госпожа.
Диаметрально противоположный образ Шехерезады рисует прима Анна Гермизеева — будто отмеченная роковой печатью, она в глубине души смирилась с возможной гибелью — ее руки трагедийно заломлены, а движения полны драматизма, порой немного излишнего. Готовая принять любую волю султана, эта Шехерезада борется скорее не за себя, а за ожесточенное сердце правителя, пытаясь вернуть изгнанную оттуда весну. И только в последнем монологе, пересекая размашистыми прыжками сцену, застывая в высоких царственных аттитюдах, кружась в замысловатых ажурных турах, она чувствует себя повелительницей сказочного сада, расцветшего посреди вверенного ей гарема. Третья Шехерезада, Ольга Гришенкова, порывиста и стремительна, она храбро выступает навстречу возможной судьбе, будто уже заранее зная, что Шахрияр (Роман Полковников) будет не слишком яростно сопротивляться ее мудрому очарованию.
Женского антагониста в балете — коварную соблазнительницу Нуриду — воплотили две артистки. В первых спектаклях в партии вышла Екатерина Забровская, ее чувственного коварства хватило сразу на нескольких падишахов. Вероломная и развращенная властительница гарема, она упивается обманом, с головой (но без пуантов и некоторых элементов костюма) кидается в исступленную оргию. Вполне закономерной, и даже заслуженной, кажется ее гибель от руки обманутого супруга. Нурида Ксении Захаровой больше похожа на оступившуюся Шехерезаду. Оставшись одна в огромном дворце, среди утомительных гаремных интриг, она пытается хоть как‑то развеять скуку, играя, танцуя, исследуя границы дозволенного. Ее Нуриде сочувствуешь.
Яркие, совершенно противоположные образы в спектакле получились у молодого артиста Тимофея Герасимова — в премьерный вечер он вышел в двух предельно контрастных партиях — Раба из гаремной оргии и Колдуна в сказке об Аладдине. И если в первом случае танцовщик показал очень текучую, змеиную, немаскулинную пластику, иногда картинно задирая руки и плечи (своеобразный оммаж Нижинскому на знаменитом фотопортрете в партии Золотого раба из фокинской «Шехеразады»), то в партии Колдуна, изобилующей хищными прыжками, угловатыми движениями, ломаными батманами и порывистыми жесткими руками, он смог приблизиться к каноническому образу восточного злодея.
Настоящим фейерверком обернулось появление на сцене Атамана в сказке об Али‑Бабе в исполнении харизматичного премьера Никиты Ксенофонтова, танцовщика, обладающего незаурядным комедийным талантом. Между ним и Марджаной (Ариадна Херциг) витала такая химия, что было абсолютно непонятно, почему эта соблазнительная восточная танцовщица, стройная и гибкая как ветка, предпочла такому обаятельному разбойнику скучного Али‑Бабу. Темпераментный и техничный Арутюн Аракелян во втором спектакле показал не менее искрометное прочтение образа свирепого разбойника, побежденного чувственным танцем хитрой красавицы (Анастасия Ковалева). А Никита Ксенофонтов тем временем сражался с ротбартоподобной Птицей Рухх, вызволяя из ее хищных лап юную принцессу. Силовая хореография партии Синдбада позволяет комплиментарно продемонстрировать виртуозный мужской танец с высокими прыжками, ураганными вращениями и эффектными револьтадами. В первый вечер с этой задачей достойно справился Евгений Басалюк.
Отдельно хочется отметить звучание оркестра под управлением дирижера‑постановщика спектакля Эльдара Нагиева — его было не много и не мало, равно столько, сколько нужно, чтобы не перетянуть на себя покрывало истории и в то же время заполнить чарующим ароматом музыки каждый уголок просторного зрительного зала.
Зал принимал все три спектакля стоячими овациями. Конечно, новосибирский зритель, как правило, благосклонен к артистам и щедр на аплодисменты. Он часто встает в конце спектакля, но далеко не всегда так стремительно и единогласно.
Автор: Екатерина Борновицкая