Сегодня, 29 октября, отмечает 85‑летие один из самых харизматичных танцовщиков золотого века Большого театра, балетмейстер, хореограф, педагог, народный артист СССР Михаил Лавровский. Накануне юбилея Екатерина Борновицкая встретилась и побеседовала с Михаилом Леонидовичем в Большом театре.
В интервью нашему журналу выдающийся артист поделился своим отношением к круглым датам, рассказал о важности амплуа, больших эмоций и правдивого существования на сцене, вспомнил прошлое и приоткрыл планы на будущее.
Юбилей — это, с одной стороны, очень приятно: вас поздравляют, помнят. Но, с другой стороны, в такие моменты понимаешь, как все поменялось.
Михаил Леонидович, спасибо большое, что согласились дать интервью. Это большая честь для нашего журнала.
Всегда рад. Нет проблем.
Материал посвящен Вашему юбилею. Скажите, пожалуйста, как Вы относитесь к красивым датам? Что для Вас значит юбилей? Это действительно веха или очередной день рождения?
Нет, не очередной. Юбилей — это, с одной стороны, очень приятно: вас поздравляют, помнят. Но, с другой стороны, в такие моменты понимаешь, как все поменялось. С чем я подхожу к юбилею? Многие мои товарищи, замечательные артисты, ушли из жизни: Марис Лиепа, Юрий Владимиров… и тот, кто нас всех воспитал, — Юрий Николаевич Григорович. От этого становится немного печально.
У Вас намечается юбилейный вечер в театре?
Я не стал делать что‑то специальное — театр загружен, артисты заняты, да и у меня сил особо нет. В общем, я сказал: если хотите, дайте в мою честь «Ромео и Джульетту» и сделайте банкет для артистов. Для серьезной работы надо иметь карт‑бланш. Когда‑то я ставил на наших блистательных артистов — сделал «Фантазию на тему Казановы», «Нижинского»... Сейчас немного другие времена, ко всему надо приспосабливаться.
Знаете, что меня всегда спасало? Честолюбие. Выдающихся способностей у меня не было.
Михаил Леонидович, давайте вернемся в Ваше детство и юность. Вы не сразу поступили в балетное училище, хотя это логично для ребенка из балетной семьи…
Да, я отучился три класса в общеобразовательной школе. Моя обычная школа была просто замечательная! Помню и нашего директора, героя войны, и Марью Ивановну, классного руководителя, и многих моих товарищей… Ребята там все были хулиганистые, научили меня драться. Но я все‑таки из артистической семьи и, конечно, хотел попасть в театральный мир. Хотя не могу сказать, что изначально меня сильно волновал именно балет. Но мама часто рассказывала про великих Чабукиани, Сергеева… и, в конце концов, отвела меня в хореографическое училище.
Вы поначалу учились не очень хорошо, но выпускались уже с высокими оценками. Когда произошел перелом? И что на это повлияло?
Да, правда. Знаете, что меня всегда спасало? Честолюбие. Выдающихся способностей у меня не было. Вот, например, у Николая Цискаридзе феноменальные способности, а у меня нет. Конечно, было трудно поначалу, но я человек упорный — раз уж попал сюда, надо стремиться быть впереди. Свои физические слабости я преодолел. Естественно, весь поломался, но чего‑то добился. Техника у меня была хорошая, эмоции всегда очень сильные — я эмоционально правильно понимал каждую роль. Нас так учили: формального ничего нет.
Если судьба дает тебе шанс, упускать его нельзя.
Сегодня Вы легенда балета. Как Вы осознавали силу своего дарования?
Поначалу в театре было достаточно сложно — меня сильно кусали… Особенно старые артисты. Но потом я доказал, что могу что‑то сделать. И я всегда чувствовал поддержку от артистов моего поколения.
Скажу одну вещь о моей маме: она не была классической балериной, танцевала в основном характерные роли. Но она была артисткой очень больших эмоций и правды исполнения. Наверное, мама как‑то мне передала этот дар. Я никогда поверхностно и ложно не исполнял роли.
Важно, чтобы присутствовала правда чувств. Например, мой Спартак. Не то что он был непобедимый… Победимый. Но я побеждал духом, потому что так чувствовал: не хочу быть рабом, не стану подчиняться насилию отдельных людей, не отдам любимую женщину, мы все рождены равными.
У меня никогда не было внешних данных, какие мне хотелось бы иметь. Но в чем сила театра? В сиюминутности воздействия. А я всегда умел заразить зрительный зал.
Вашего Спартака высоко оценила западная пресса: Клемент Крисп назвал Вас суперменом после исполнения этой партии в Лондоне. О Вас много и комплиментарно писал Клайв Барнс. Не возникало у Вас желания остаться за границей?
Действительно, на гастролях в Лондоне в 1969 году у меня случился колоссальный успех. А ведь английскую публику непросто убедить, они довольно большие снобы. Но даже они загорелись. Я тогда был на эмоциональном подъеме — влюблен в одну нашу балерину — и у меня все получалось, как будто кто‑то вел свыше. И я еще так искренне желал, чтобы все получалось! В моменты влюбленности особенно не хочется ударить в грязь лицом. Мужчина не может позволить себе быть незначимым — особенно в нашем искусстве. Понимаете, стыдно бегать эльфом по сцене.
В общем, это был успех! И, видимо, стали опасаться, что я могу сбежать. Тогда ко мне пришли из нашего посольства с невероятным предложением: «Михаил, Вы можете проработать здесь до восьми месяцев. Если хотите, пожалуйста, мы не возражаем». И я, конечно, предложил своей девушке остаться в Лондоне на некоторое время — пусть не на восемь, а хотя бы на четыре месяца… Но она захотела вернуться в Москву. И я тоже, по глупости, уехал. Сейчас понимаю: если судьба дает тебе шанс, упускать его нельзя. Надо идти и делать. Хотя, может, все случилось, как и должно было быть, — кто теперь знает? В любом случае Господь дал мне силы танцевать по‑настоящему.
В чем сила театра? В сиюминутности воздействия. А я всегда умел заразить зрительный зал.
Вы помните партии с самым большим преодолением или те, на которых произошел глобальный внутренний артистический рост?
Леонид Михайлович Лавровский, царствие ему небесное, заставил меня станцевать Альберта. Он очень любил Наташу Бессмертнову, мою одноклассницу, и взял меня, чтобы я подготовил с ней балет. Я не хотел танцевать эту партию. А Леонид Михайлович сказал: «Это лучший балет в мире. Я даю тебе шанс, Михаил». И вы знаете, действительно, мне партия удалась — и по движению подходила, и по эмоциям. Я понимал чувство раскаяния и знал, что такое угрызения совести, потому что сам глупости по юности совершал. Мой Альберт осознавал, почему его пощадили, — он испытал искреннее раскаяние. Я любил этот спектакль, особенно второй акт.
Естественно, Спартак. И очень любил «Дон Кихота», вариацию Базиля из второго акта. Мой педагог Алексей Ермолаев (А.Н. Ермолаев (1910–1975) — артист балета, балетмейстер, педагог, народный артист СССР. — Прим. ред.) в «Дон Кихоте» запретил мне делать знаменитый круг, который исполнял Владимир Васильев. Но я решил попробовать — на репетиции один раз прошел, а на второй чуть не переломал ноги. После этого делал просто жете ан турнан. Ну, а вариация мне всегда хорошо удавалась.
Насколько, по Вашему мнению, важен вопрос амплуа? Должны ли артисты танцевать все или не должны?
Амплуа — колоссальная вещь в нашей профессии! Каким бы человек ни был талантливым или даже гениальным, надо точно понимать, что тебе подходит, а что нет. И также важно думать о том, что останется на века. Рассказывали, что Галина Сергеевна Уланова убрала большинство своих старых фильмов и записей. Свои записи я бы тоже показывал бы не все. Техника очень быстро идет вперед, эстетика меняется. Но в «Ромео и Джульетте» Уланова неповторима — именно благодаря попаданию в роль и внутреннему таланту, всем этим пластическим эмоциональным тонкостям. До сих пор невозможно ее превзойти в этой роли.
Логично вытекает вопрос: было ли вчера лучше, чем сегодня?
Сейчас другое время. Я бы сказал, по‑другому мыслящее время. Я его не ругаю, но, наверное, ощущаю себя здесь немного лишним.
Когда в руководстве театра стоял великий Григорович, вся обстановка требовала и давала возможность работать. Пусть, условно говоря, вас кто‑то не любил в «Госконцерте», но зато вас любили Москва, Ленинград, Париж, Лондон, Нью‑Йорк... Было интересно творить. Сейчас мир холодный, формальный и направленный только на деньги. Но, конечно, это не значит, что все плохо, — появляются блистательные новые работы. Обязательно должно рождаться что‑то новое. И артисты, конечно, у нас сегодня великолепные! Особенно если мы говорим про исполнение — у них техника в двадцать раз сильнее, чем была у нас. И по чистоте все замечательно! Но эмоции у нашего поколения были мощнее, это да.
С чем это связано, как думаете?
Все идет относительно времени. Возьмите современного молодого человека: у него с детства все есть — пирожные, игрушки, курорты, машины… Он растет в изобилии. И представьте другую ситуацию: люди не имели ничего, кроме куска хлеба, свободы нет, висит «железный занавес»… И вдруг тебя неожиданно выпускают, дают спектакль, дают возможность исполнить его на лучших площадках мира! Большой театр, Ковент‑Гарден, Метрополитен‑опера, Парижская опера. Представляете, какую невероятную силу мы черпали — в ощущениях солнца, воздуха, свободы!
К тому же мы — дети военных и послевоенных лет. Человек формируется под внешним воздействием. Поэтому и родились такие великие артисты: Ледях, Хохлов, Фадеечев, Тихонов, Васильев, Лиепа, Владимиров… Мощные! Эмоциональные до предела, с ярко выраженной индивидуальностью. Техника, конечно, тоже была на уровне. Не могло быть иначе: они росли и видели, как мучились их родители, как страдала страна. Они это переживали и тянулись к хорошему, светлому… К жизни. Просто пойти подышать воздухом, зайти с товарищем в кафе — уже было за счастье. А если с девушкой — еще лучше!
Хотя сейчас в мире тоже тяжелое положение, но это несравнимые вещи. И вы знаете, слава богу, что у сегодняшней молодежи не было таких переживаний. Хотя видите: когда все хорошо, тоже возникают свои сложности.
Мне грех жаловаться, я и так имею, может быть, даже больше, чем заслуживаю.
У Вас есть какие‑то творческие сожаления? Партии, которые могли бы станцевать, но не станцевали. Хореографы, с которыми Вы бы хотели поработать, но не сложилось.
Наверное, нет… Мне хореография Григоровича подходила больше всего. До этого у нас был замечательный Леонид Михайлович Лавровский, который очень логично и глубоко мыслил. И Касьян Ярославич Голейзовский — я танцевал его «Лейли и Меджнун». Он дал мне колоссальный багаж, я многое узнал в профессии, работая с ним.
Мог, конечно, посотрудничать и с западными хореографами, когда предлагали, но сам виноват, уехал тогда в Москву. Чего теперь сожалеть?
Единственное, что я хотел, но так и не сделал, не связано напрямую с балетом. У меня очень хорошее чувство ритма, я бы мог танцевать степ с акробатическими трюками, что‑то в стиле Фреда Астера. Но все равно мне грех жаловаться, я и так имею, может быть, даже больше, чем заслуживаю.
Правда, что Вы в 20 с небольшим лет хотели уйти из балета?
Да. Я одно время хотел быть военным и пойти служить в армию, но понимал, что два‑три года пропуска — и нашей работе можно помахать рукой. Хотя Володя Тихонов служил в армии два года, вернулся и был блестящим танцовщиков. Но он мог, поскольку у него замечательные данные, а у меня, мягко скажем, нет. И отец мне тогда сказал: «Михаил, учти: если это балетное нытье, то ничего страшного, пройдет. Если ты действительно хочешь уйти, уходи, пока тебе 20 лет!» Я остался. Думаю, что все правильно сделал.
Михаил Леонидович, а как Вы решили продолжить карьеру в области педагогики?
Все как‑то само пришло. Естественный переход получился от одной роли к другой.
У Вас было много небалетных увлечений?
Да. Я очень любил спорт. В раннем детстве загорелся боксом, но у меня был слабый нос — от малейшего удара сразу шла кровь. Потом увлекся вольной борьбой. Фехтование обожал — в первую очередь рапиру. У нас многие артисты занимались спортом. Мой товарищ, очень хороший танцовщик, Валерий Леонидович Антонов, замечательный был боксер, первый бой на ринге выиграл нокаутом.
Я неплохо рисовал — вырос с армянскими художниками, наверное, это как‑то повлияло.
Литературу уважал — всегда много читал. В юности зачитывался Джеком Лондоном, О. Генри. Особенно люблю Шекспира (в гениальном переводе Пастернака), Булгакова и Достоевского. «Братья Карамазовы» — великая вещь! Один только разговор Алеши с Иваном чего стоит!
Вы же еще увлекаетесь философией.
Я всегда интересовался философией. И даже пишу свои воспоминания. Что‑то вроде дневника, но по форме больше похоже на короткие рассказы. Не знаю, получится или нет в итоге, но записи все равно останутся. Понимаете, мыслей у меня много, но надо их литературно выстроить, чтобы было интересно и понятно читателям. Если бог даст, то я это сделаю.
Я никогда поверхностно и ложно не исполнял роли.
Михаил Леонидович, Вы следите за тем, что происходит сейчас в балетном мире за пределами Большого?
К сожалению, особенно не слежу. В последнее время, наверное, я немного выпал из культурной жизни. В драматический театр тоже редко хожу, хотя раньше очень любил.
А театры у нас замечательные есть в разных городах. Но надо ездить, смотреть. Хотелось бы еще и самому сделать что‑то интересное, есть задумки.
А можете поделиться творческими планами?
Сильно распространяться не хочу, чтобы не сглазить. Есть задумка поставить «Паяцев» Леонкавалло. Посмотрим. Сейчас очень сложно что‑то делать, нужны связи, а я как‑то с молодости не умел выстраивать правильные знакомства ради карьеры. Кто‑то называет это гордыней, но, скорее, это моя недальновидность. Если свободное время выдается, лучше его хорошо провести с товарищем. Так всегда жил. Может, это моя ошибка.
Вы художественный руководитель «Лаборатории Лавровских». Расскажите, пожалуйста, немного про это творческое объединение.
В большей степени «Лабораторией» занимается мой сын Леонид. Но и я тоже вношу свой вклад по мере возможности. Нам очень помогает Колледж Ледях, у нас с ними партнерское соглашение. Большой упор делаем на современную хореографию. Все понимают: если человек с идеальными данными, он в первую очередь пойдет в МГАХ или в Академию им. А.Я. Вагановой, но ведь не все талантливые дети обладают идеальными фигурами. Может, у ребенка нет классических пропорций, но есть потенциал стать выдающимся современным танцовщиком. В общем, работаем.
Ваш внук собирается продолжать балетную династию Лавровских?
Если человек способный, то он должен продолжать. Я вижу, что данные есть, но с ними надо работать и смотреть, к чему ребенок сам расположен. Он мыслящий, хороший парень у нас. Моя жена Лола пытается его развивать в этом направлении. Но ему пока шесть лет, время еще есть. В любом случае нашей профессией надо хотеть заниматься, соответствовать ей и очень ее любить.
Редакция диджитал‑журнала «Балет» искренне поздравляет Михаила Леонидовича с 85‑летием и желает крепкого здоровья, долголетия, исполнения задуманного и неугасимого творческого горения!
Фотографии: личный архив семьи Лавровских