В начале марта Урал Балет дал недавнюю премьеру — «Каменный цветок» — в честь солиста труппы Евгения Балобанова. Помимо классического репертуара он танцевал во всех премьерах-экспериментах труппы, а потом дебютировал и как хореограф. Разговор с ним можно считать продолжением беседы с Хидеки Ясумурой, еще одним участником танцартели Урал Балета. Сакраментальные вопросы о карьере, профессии и Медной горе задал его коллега по театру и драматург «Каменного цветка» Богдан Королек.
Ты поступил в хореографическое училище только в 14 лет, таким образом вписав себя в один ряд с великими Константином Сергеевым, Вахтангом Чабукиани и Рудольфом Нуреевым. Почему так поздно?
Я был гиперактивным ребенком, и в родном Ижевске меня отдали в танцевальный лицей. Я уже работал в муниципальном ансамбле, где занимали выпускников лицея, и выступал в народных танцах на городских мероприятиях, когда мой педагог (она же классный руководитель) сказала: «У тебя хорошо получается, тебе здесь нечего ловить, попробуй поступить в Пермь».
В первый раз я оплошал: на вступительном экзамене назвал не тот класс, в который на самом деле перешел по специальности. Для второй попытки мы с мамой приехали в последний день просмотра, колесили по Перми, кое-как нашли училище, зашли — а приемная комиссия всем караваном выходит из зала. «Ой, мальчик! Вы зачем приехали?» — «На просмотр». — «А мы уже закончили». И тогда педагог (позже я узнал, что это была знаменитая Елена Владимировна Быстрицкая) говорит: «Мальчик приехал! Зря, что ли? Возвращаемся!» И меня зачислили.
Муниципальный народник, переросток — как тебя приняли в классе? Эта история мне знакома: я приехал в балетное училище посреди года, потом так же, посреди года, сменил город жизни и учебы, и это довольно непросто.
Было сложно в первые месяцы. Некоторые классические па я не знал вообще, а наш педагог Юрий Михайлович Сидоров — очень суровый, хотя в жизни приятный мужчина. Мне доставалось за необразованность. Проглотили, поехали дальше. С ребятами мне помогла общительность, так что я вошел в класс гладко и весело. Мы сошлись на одном вайбе, хотя слова «вайб» еще не было.
Как ты после выпуска попался на крючок к Славе Самодурову [хореограф, глава Урал Балета в 2011–2023]?
Он был председателем выпускной комиссии — нам повезло. После экзаменов он вызывал в кабинет по очереди. Я зашел вместе с моей тогдашней девушкой, и Слава рассказывал, как много происходит в Екатеринбурге: Сергей Вихарев готовит «Тщетную предосторожность», идет балет Ханса ван Манена, ставит Пол Лайтфут. «Приезжайте, вам будут рады», — добавил он. Я понимал, кто все эти люди, и думал: класс, там есть новая хореография! Она всегда мне импонировала больше классики — видимо, тело лучше заточено под современный танец. Мы приехали сюда, и не зря. Эта хореография много дает артисту, просто не все это осознают.
Что ты называешь телом, заточенным под современный танец? Чем оно отличается от тела, заточенного под классику?
Координацией. В классике все четко и строго — в моем понимании это отчасти математический спорт: у каждого движения есть название и правило исполнения, все знают, как оно должно выглядеть, верно исполнено или нет. В новом танце есть поле для свободы, и в этой свободе мне комфортнее — даже в рамках, которые задал хореограф. Я подробнее, точнее чувствую тело, чувствую мышечный жим. Как раз из современной хореографии эту свободу нужно привносить в классику. Я это стал понимать только спустя десять лет работы.
Вам действительно были рады в Екатеринбурге?
Да! Со временем мы почувствовали здесь дружескую атмосферу: друг друга ценят, поддерживают, и нет никаких закулисных интриг. Даже на репетициях: если чего-то не знаешь, «давай подскажу» — только спроси, никто никогда не откажет. Очень здесь хорошо.
Самодуров всегда требовал от артистов тонны энергии. Его любимое слово «энергично». Тебе хватало энергии на работу с ним?
Конечно, нет. Мало кому ее хватало.
Где ее брать?
Слава просил телесную энергию, а она вырабатывается силой и выносливостью. Каждый раз дотянуть ногу до конца, выпрыгнуть в полную мощь — тогда эти сила и энергия появятся. Он всегда просил работать на пределе возможностей, но раньше я не понимал, как этот предел найти в теле. Теперь, как хореограф, прошу от своих исполнителей того же. Попади я в театр чуть пораньше, может быть, мне удалось бы потанцевать чуть больше Славиной хореографии — силовой, «мясной». Энергичной!
У тебя долго было амплуа хорошего мальчика. В «Ромео и Джульетте» Самодурова ты танцевал Париса — возможно, это первый в балетной истории Парис, за которого было обидно, что Джульетта его отвергла. Потом в «Ромео» ты стал Тибальдом, а сейчас отмечаешь десятилетие работы в мрачной партии Северьяна в «Каменном цветке». Какие герои тебе ближе?
Конечно, рафинированные мальчики. Мне понятна их природа, потому что я сам мягкий и сдержанный человек, — но там нет поля для изучения себя. Когда все ясно, мне скучно. Видимо, поэтому я не вышел в принцы: у Зигфрида и Альберта тоже своя драма и образ, но там истории понятнее. В Северьяне до сих пор многое сокрыто — с чем нужно разобраться, чтобы пережить его боль и отчаяние? В моей жизни случается немного подобного опыта, и хорошо, что это есть на сцене. Благодаря этой партии я чуть лучше понимаю, кто есть я.
С чем ты успел разобраться в характере Северьяна, а с чем нет?
Вся злоба, которую он отдает внешнему миру, — от того, что нет любви и нежности. Если бы к нему хоть раз подошли и обняли!
В сцене ярмарки Катерина пытается его обнять, он уже не способен принять тепло.
Потому что чувствует: конец близок. Хозяйка Медной горы скоро придет за ним, и вся жизнь проходит перед глазами — а в ней ничего не было, кроме каменоломни. Он не знал по-настоящему теплых объятий. От этого грустно. Надевая на себя кожу Северьяна, я стал понимать, что не нужно скупиться на чувства и быть сухарем, нужно открываться этому миру и людям. Эта партия помогла мне лучше понять самого себя. И еще я стал чуть жестче в жизни — иногда нужно быть колючим ежиком.
Театр испортил еще одного хорошего человека.
Так было нужно!
В балетах, подобных «Каменному цветку», — с мелодрамой и характерами — работу артистов принято разделять на «образы» и «технику». Даже в училищах нам всем преподавали отдельный предмет «актерское мастерство», где учили «лепить образы». Как для тебя эти понятия сочетаются или разделяются?
Актерское мастерство помогает телесной работе. В «Каменном цветке» у Северьяна есть танец-агония со своими воображаемыми тенями — по партитуре это цыганский танец. Там характер героя, его задор, отчаяние, бешеная энергия рождают бешеные прыжки. Мне очень нравится, как хореограф Антон Пимонов поставил один из первых выходов Северьяна: танца немного, но я пластически могу показать свою внутреннюю змею, немного сумасшедшую.
«Техника» и «образ» живут друг в друге?
Безусловно. Но когда подходишь к технически сложным местам, назовем их трюками, голову нужно остудить. Сдержаться, чтобы потом выдать. Гибкое существование персонажа. В этом трудность артиста — как балансировать в течение спектакля. Сложный вопрос.
Иногда артистам трудно танцевать в балетах без литературной подкладки. Как ты себя ощущаешь в абстрактных постановках?
Балет может быть и абстрактным, но в нем всегда есть мысль, эмоция, ощущение, чувство. В этом чувстве можно растворяться. А литература — вот мы поцеловались, вот тебе мороженое, сейчас мы вкусно поедим — имеет место, но необязательна.
Традиционный вопрос: что бы ты еще хотел станцевать? Представь, что нет границ ни у стран, ни у бюджетов.
Балеты Уильяма Форсайта. Спектакли Шарон Эяль — так завораживающе, так притягательно! У артистов, конечно, отсыхают икры и голени, но они так работают со своими телами! Наверное, балеты Уэйна Макгрегора. Если пропустить всю эту хореографию через тело, наверное, станешь совсем другим человеком — с другим арсеналом, с другим ощущением жизни. Нравится Мэтью Борн — не хореографически, а именно режиссерски: как он строит действие и характеры. Очень красивое «Лебединое озеро», хотел бы в нем танцевать.
В какой момент ты понял, что хочешь ставить сам?
Еще в училище. У нас был конкурс, где давали ставить. Я начал придумывать номер для себя, но бросил. Я был тогда робок. В детском лагере несколько лет подряд сочинял отрядные танцы. Выйти на большую сцену давно хотел, наконец собрал волю в кулак и зашел в кабинет Славы Самодурова: «Можно мне попробовать?» — «Да, конечно! Что хочешь?» — «Какое-нибудь соло». — «Бери кого хочешь и пробуй».
И ты взял самого себя!
Я не должен был танцевать сам, но так сложились обстоятельства. (Речь о миниатюре Tonight на музыку диджея Fantastic Fresh; она была показана в очередном гала Урал Балета в 2022 году. — Б. К.) Сейчас к этому соло есть вопросы, и я рад, что они появились. Но кое-что я там нашел.
Что ты ищешь как хореограф в себе и в мире вокруг себя?
Мне интересно понять, как я могу ощущать этот мир, какие эмоции испытываю, что делает меня чувственным человеком. Моя задача — найти для этих эмоций танцевальный язык.
О чем больше всего мечтаешь?
Если сказать, не сбудется.
Ты суеверный человек?
Не могу так сказать, но есть вещи, которые точно срабатывают. Если забуду что-нибудь дома, возвращаюсь и показываю себе в зеркало язык — только тогда ухожу.
Значит, суеверный. А веришь в Хозяйку Медной горы?
Неспроста я оказался на Урале, а мой Северьян — в расщелине горы. Не было бы Хозяйки, не было бы такого Северьяна и нашего «Каменного цветка». Она существует. У каждого своя.
Оказавшись перед Хозяйкой Медной горы, что ты, Евгений Балобанов, ей скажешь?
Спасибо, что приютила. Я тебя еще удивлю.
