Борис Акимов

Борис Акимов — живая легенда Большого театра. Блестящий танцовщик, опытный педагог, мудрый руководитель. Шестьдесят лет он служит трудному и прекрасному искусству танца. И делает это с радостью, потому что о танце он знает все и щедро делится своими знаниями с коллегами. Имя Акимова во всем мире уже давно стало синонимом русской балетной школы. А еще Борис Борисович пишет музыку и стихи, проводит вечера памяти Сергея Есенина, в творчество которого беззаветно влюблен. И, думается, не случайно юбилей Бориса Акимова совпал с юбилеем Большого театра. Их судьбы сплетены навек.

Можно сказать, что танец достался Вам по наследству от отца, танцовщика ансамбля Игоря Моисеева.

Да, мои корни — от отца. Он пришел в ансамбль Моисеева из самодеятельности, затем был солистом и в танцевальной группе Хора Пятницкого, и в ансамбле НКВД. 

Чем Вы занимались в детстве?

Чем я только в детстве не занимался: учился в музыкальной школе по классу баяна, занимался фигурным катанием и стал чемпионом Москвы по одиночному и парному разряду. И все это мне безумно нравилось! В секции фигурного катания были занятия хореографией. Ее преподавал артист Большого театра Анатолий Гаврилович Елагин, впоследствии педагог Московского хореографического училища. Он неоднократно советовал маме отдать меня в балет. Но она не реагировала — ей не хотелось для меня танцевальной карьеры. И вот, в возрасте двенадцати лет я сам подал документы в Московское хореографическое училище — на мое счастье, там только что открылся экспериментальный класс для возрастных детей. Пройдя два тура, признался во всем маме. Она отнюдь не была в восторге от моего решения, но, когда я поступил в училище, смирилась. 

Кто стал Вашим первым педагогом?

Мне повезло с первым педагогом, который столь важен в хореографии. Это была Елена Николаевна Сергиевская, которая стала для меня второй мамой. У нее был необыкновенный педагогический талант, она умела «зажечь» любовью к профессии. Елену Николаевну обожали мои родители, я стал учиться с удовольствием. Мне кажется, она видела во мне продолжателя своей педагогической линии.

Впоследствии мы много говорили об этом с Еленой Николаевной. Как педагог я считаю себя продолжателем дела Сергиевской. И мне отрадно, что мои ученики в театре — Андрей Уваров, Морихиро Ивата, Александр Войтюк, Ян Годовский, Вячеслав Лопатин — приняли эту педагогическую эстафету.

Балетное мастерство передается, как известно, «из ног в ноги». Педагог играет решающую роль в формировании танцовщика. Вам снова повезло необычайно — Вашим учителем в Большом театре стал Алексей Ермолаев.

По учебникам правильно выучить движение нельзя. Его может показать и объяснить только педагог. А лучше всего, если педагог будет танцующим. В старших классах школы мне повезло заниматься под руководством Мариса Лиепы — тогда премьера Большого театра. Он приходил к нам в класс, надевал мягкие туфли и сам показывал все движения. Особое внимание Марис Эдуардович уделял важнейшей составляющей — работе стоп. Ведь красивая стопа завершает рисунок танца. И я в своей преподавательской практике всегда отдельно отрабатывал рисунок стоп. Иногда ему приходилось покидать наш класс из-за репетиций в театре, и тогда я проводил занятия. Можно сказать, что уже в юности я приобщился к преподаванию.

Придя в театр, я попал в класс к Алексею Ермолаеву — настоящему революционеру балетной педагогики, перевернувшему понятие о мужском танце. Он выстраивал геометрию своих комбинаций и на, и против зеркала. Нестандартное осмысление пространства танца привлекало на уроки Алексея Николаевича молодых хореографов с блокнотами в руках. Правда, он не любил, когда кто-то записывал его уроки, часто просил уйти. Жаль, что он не реализовал себя как хореограф. В репетиционном зале фантазия его была неисчерпаема. Даже когда Алексей Николаевич репетировал балеты, то, исходя из индивидуальности танцовщика, начинал придумывать что-то свое. За это его недолюбливали хореографы. Помню, партию Зигфрида в «Лебедином озере» Горского репетировали четыре танцовщика, в том числе и я. И на всех Ермолаев ставил одну и ту же мизансцену по-разному! Целый месяц он учил меня держаться как принц, снимать и надевать шляпу и перчатки. Алексей Николаевич уделял большое внимание поиску роли, все у него было театрально. В ХХ веке такие гении, как Ермолаев и Чабукиани, продвинули мужской танец далеко вперед.

Вы танцовщик «золотой эпохи» Большого театра, когда творил Юрий Григорович. Многие ведущие партии в своих балетах он ставил на Вас. Думаю, можно утверждать, что творчество этого выдающегося хореографа во многом сформировало Вас как артиста.

Григорович — особая страница в моей жизни. Юрий Николаевич работал только с теми артистами, на которых он мог делать роли, исходя из их эмоциональной природы. Таких артистов было немного: Васильев, Максимова, Лавровский, Бессмертнова, Владимиров, Адырхаева, Тимофеева, Лиепа. К моему счастью, в этой когорте оказался и я, самый молодой из них. Возможно, Юрий Николаевич «разглядел» меня в моем первом балете — «Геологах» в постановке Касаткиной и Василева. Физически и актерски он был очень тяжелым — я сорок минут не уходил со сцены. Тем не менее преодолел все сложности и спектакль станцевал успешно. 

Когда в 1968 году Григорович ставил своего «Спартака», то первоначально я был одним из рабов. Но неожиданно Юрий Николаевич позвал меня на репетицию, чтобы делать роль Красса. Он решил сделать в своем балете двух антагонистов, равновеликих по танцу. Это было ново и ярко. Я танцевал вторым составом после своего учителя Мариса Лиепы. Одна из рецензий на премьеру так и называлась: «Учитель и ученик в одном спектакле».

А потом была авторская редакция «Лебединого озера», где Григорович ставил на меня роль Зигфрида. И ставил совершенно по-новому. Но в результате ее пришлось отдать «главному принцу» театра Николаю Фадеечеву. Однако Юрий Николаевич нашел для меня роль в своей премьере — заново поставил партию Злого гения. По его замыслу, это второй «черный принц», танцующий не меньше, а даже и больше своего антагониста Зигфрида. В первой редакции у Гения были вариации во всех трех актах и даже черное па-де-де с Одиллией на балу. Позднее я танцевал и Зигфрида. Часто на гастролях варьировал эти партии.

Первоначальная концепция спектакля об Иване Грозном включала в себя только двух героев: Ивана и Анастасию. Но достаточно быстро Григорович пришел к идее сделать антипода Грозному — чтобы было интереснее. Так появился образ князя Курбского, над которым мы много и интересно работали.

Потом были Сергей в «Ангаре» и Меркуцио в «Ромео и Джульетте». Работа с Григоровичем — это настоящий подарок судьбы. И для меня, и для любого артиста. Ведь ты входишь в историю как первый исполнитель в балетах гения, и многие образы ассоциируются с твоим именем.

Вы возглавляли балетную труппу Большого всего четыре года, но за это время было сделано столь много, что это время можно считать неким рубежом в истории театра.

Надо сказать, что жизнь моя в Большом театре большая и интересная. Я здесь служу шестьдесят лет и прошел все ранги: от рядового до генерала. Начинал с кордебалета, а в 2000 году стал художественным руководителем балета Большого театра. Как худрук я выработал свою концепцию развития репертуара: в нем должны были быть балеты классического и советского наследия — Лавровский, Захаров, Вайнонен, Голейзовский. Тогда же афишу украсили лучшие западные спектакли, ставшие классикой, — впервые на сцене театра были поставлены «Тщетная предосторожность» Фредерика Аштона, «Собор Парижской Богоматери» Ролана Пети, вечер Баланчина. Мое имя работало на театр — западные хореографы охотно давали согласие на сотрудничество. 

Я счастлив, что великий хореограф Юрий Григорович вернулся при мне в свой родной театр. Были возобновлены его знаменитые спектакли: «Раймонда», «Лебединое озеро», «Легенда о любви». Помню, как в один день ко мне в кабинет худрука постучали и вошел Юрий Николаевич… Сколько раз я, будучи артистом, с замиранием сердца входил к нему в этот кабинет! Жизнь выстроила невероятно интересный сценарий.

На посту художественного руководителя я искал, работал на благо родного театра. Мне хотелось, чтобы в репертуаре были спектакли на основе нашей великой русской литературы. Так появился балет «Пиковая дама» Ролана Пети. Он не стал переносить на сцену Большого свой старый спектакль, поставленный на Барышникова. Пети сочинил новый динамичный одноактовый балет, на который его вдохновила Шестая симфония Чайковского. Кстати говоря, этот спектакль приобщил его к русской литературе — как признавался сам Ролан, он стал читать наших классиков запоем. Он настолько вошел в мир русской культуры, что хотел поставить балет о Пушкине. 

Я возобновил балет еще одного француза — «Дочь фараона» Пьера Лакотта. Приложил немалые усилия, чтобы убедить главного дирижера Большого театра Геннадия Рождественского дать добро на появление в афише балета «Светлый ручей» в постановке молодого тогда хореографа Алексея Ратманского. Это была хорошая краска в репертуаре.

На посту худрука мне удалось провести множество успешных гастролей по всему миру. В то же время состоялось объединение школы с театром, и я стал во главе Московской академии хореографии, сменив на этом посту Софью Николаевну Головкину.

Я с удовлетворением подвожу итог своей деятельности на посту худрука: сделано было немало. Коллеги по театру до сих пор вспоминают тот период.

А спустя какое-то время в мою жизнь буквально ворвалась «Гжель». Ее основатель Владимир Михайлович Захаров пригласил меня преподавать. После его ухода из жизни училище при театре «Гжель» вообще хотели закрыть. Я, конечно, не мог остаться в стороне и в память о друге возглавил созданную им школу. Вот уже пятнадцать лет остаюсь худруком училища. Наши выпускники работают в Большом театре, Театре Станиславского, «Кремлевском балете». Постоянно побеждают на конкурсах.

Сегодня Вы самый опытный педагог Большого театра. Более чем за полвека преподавания классического танца Вы, должно быть, постигли все его секреты. На чем основывается Ваша методика? 

Педагогика всегда шла параллельно. Был в моей жизни ГИТИС, где я окончил педагогическое отделение. Ростислав Захаров оставил меня на кафедре, где я проработал около десяти лет.

Когда Ермолаев болел, я давал за него уроки, на которые приходили Майя Плисецкая, Владимир Васильев, Владимир Тихонов — лучшие танцовщики театра. Кончилось это тем, что на гастроли в Бразилию Юрий Григорович взял меня и как танцовщика, и как педагога. Увидев мои утренние уроки, бразильская импресарио предложила давать их на стадионе. Представьте: сорок лучших солистов Большого театра во главе с вашим покорным слугой в качестве педагога дают класс на глазах двадцати тысяч зрителей! 

На следующих гастролях в Германии у меня в классе стояли все звезды Большого, включая моего школьного педагога Мариса Лиепу. В конце концов, Юрий Николаевич предложил мне место педагога-репетитора Большого театра. При этом я продолжал танцевать. Как видите, переход от танцевальной карьеры к педагогической совершился у меня безболезненно. Тем более что за плечами был богатый опыт. Как танцовщик я занимался в классах Алексея Ермолаева и Асафа Мессерера, знал их методику изнутри. Также довелось несколько лет вести классы в театре Московского классического балета под управлением Касаткиной и Василева. Постепенно я вырабатывал свою систему и свой стиль урока.

Потом началась и международная педагогическая карьера. В 1988 году в Москву приехал Английский королевский балет. Труппа пришла в театр на мой класс. По его окончании худрук Английского балета Энтони Дауэлл предложил мне преподавать в их коллективе. Более тридцати лет я приезжал в Английский королевский балет, давал классы и репетировал. На моих глазах прошло не одно поколение блестящих танцовщиков: Сильви Гиллем, Энтони Дауэлл, Уэйн Иглинг, Карлос Акоста. У меня на уроках сидели Алисия Маркова, Нинет де Валуа, Кеннет Макмиллан. Их присутствие заряжало необыкновенной энергией!

В Лондоне я встречался с русскими эмигрантами, которые помнили еще Фокина и Дягилева. Общаться с ними было необычайно интересно. И они, и я ждали наших встреч.

Лондон — своего рода мировой балетный перекресток. Очень скоро ко мне на уроки стали приезжать отовсюду: из Германии, Голландии, Японии. Меня пригласил к себе в труппу Джон Ноймайер. Несколько десятилетий я преподавал в Японии. Горжусь тем, что в 2025 году, за вклад в национальную культуру император Японии наградил меня высшей наградой — орденом Восходящего солнца.

Работал я и в Копенгагене. Когда в первый раз оказался в классе, стены которого помнили еще Августа Бурнонвиля, невольно сердце забилось чаще! Такое же волнение испытывал, когда давал уроки в стенах Театра Монте-Карло, где творили звезды «Русских сезонов».

В моей педагогической практике были театры Мюнхена, Базеля, Милана, Вены. В Парижской опере репетировал Спартака с Карлосом Акостой, Ивана Грозного — с Николя ле Ришем. Четырнадцатилетнего Йохана Кобборга я подготовил к конкурсу в Варне, где он взял золотую медаль в младшей группе. Йохан до сих пор вспоминает наши занятия во всех интервью.

Что являлось стимулом к столь интенсивной международной деятельности?

Я ощущал себя представителем не только Большого театра, но и всей русской балетной школы. Мне было интересно, примут ли ее? И что поразительно — везде принимали! Я всегда с интересом смотрел спектакли и на работу педагогов во всех зарубежных театрах. Какие-то находки вызывали восторг, их хотелось взять на вооружение, добавить в свою методику. Но вовремя ограничивал себя, понимая, что я интересен как представитель русской школы и не должен привносить в нее чужеродные элементы.

А кто были Вашими учениками в Большом театре?

Моими первыми учениками были Ирек Мухамедов и Гедеминас Таранда, Юрий Посохов и Александр Ветров. Затем — Андрей Уваров, Ян Годовский, Вячеслав Лопатин, Александр Войтюк. Сейчас работаю с Денисом Захаровым. Меня радует творческий рост этого талантливого танцовщика. С ним интересно работать и искать.

Вы всегда признавались в любви к народному танцу. Можно сказать, что фольклор и классика присутствовали в Вашей жизни почти на равных.

Фольклор изначально был рядом со мной, и я, будучи классическим танцовщиком, любил его не меньше классики.

С детства с восхищением смотрел выступления Хора Пятницкого, ансамблей Игоря Моисеева и Павла Вирского, «Березки» и «Жока». 

В папиных коллективах я был настоящим «сыном полка». Часто ходил к отцу на репетиции, его товарищи по ансамблю любили показывать мне народные танцы: венгерский, русский, цыганский и многие другие. Мне было интересно повторять за ними. Как же это все пригодилось в мои балетные годы в Большом театре! Ведь лексика русского танца звучит и в партии Ивана в «Коньке-Горбунке» Щедрина, и в партии Сергея из «Ангары» Эшпая.  

В те годы в Московском хореографическом училище помимо характерного преподавали и чисто народный танец. Дважды в неделю мы обучались ему у Андрея Андреевича Климова, замечательного солиста Хора имени Пятницкого. Танцевать в сапогах мне было так же удобно, как и в балетных туфлях. Уже будучи премьером, я поставил кадриль и станцевал ее с Еленой Ахулковой на сцене Большого театра. Музыку к ней тоже написал сам. Это была дань уважения и любви народному танцу. И, конечно же, отцу.

Вот уже многие годы я возглавляю экзаменационную комиссию в Школе-студии Ансамбля имени И. Моисеева. Народный танец остается со мной.

Наверное, из увлечения фольклором родилась Ваша любовь к творчеству Сергея Есенина?

Да, несомненно. С молодости я сочинял музыку, писал романсы. Композиторские поиски хороших стихов привели меня к Есенину. Помню, открыл его сборник, а там каждое стихотворение — музыка! Поэзия Есенина не отпускала меня. Рано утром и поздно вечером в театре, когда рояль в классе был свободен, я сочинял музыку к любимым стихам. Первые девять романсов было сложно реализовать. Хотя их одобрил такой мэтр, как Тихон Николаевич Хренников. Однажды я услышал по радио оркестр русских народных инструментов под управлением Николая Некрасова и, набравшись смелости, поехал к ним на репетицию. Просмотрев мои ноты, Николай Николаевич пришел в восторг и взялся за их оркестровку. А потом оркестр записал пластинку моих романсов «Я помню, любимая, помню». Еще больше романсов появилось к столетию Сергея Есенина. Я сочинял их по ночам, после работы в Токио и Копенгагене, где давал классы. Из этого получился торжественный вечер к юбилею поэта на сцене Большого театра. Пели наши лучшие оперные певцы, стихи читал Андрей Соколов. С тех пор я регулярно делал есенинские вечера в Зале Чайковского. Апогеем стал концерт под открытым небом, на родине Есенина, в селе Константиново. Я был счастлив, не спал три ночи. Есенин — часть моей души. Наверно, потому, что корни у меня рязанские.

Ваш юбилей совпадает с юбилеем Большого театра. По-моему, это знаковое совпадение: «Борис Акимов» и «Большой балет» давно стали синонимами.

Большой театр — настоящая энциклопедия великих имен: исполнителей, хореографов, режиссеров, дирижеров, художников, композиторов. И каждый из них оставил здесь частичку своей души, своего таланта. Поэтому в Большом особая «намоленная» атмосфера. Я был в театрах мира, но всегда с радостью возвращался сюда, чтобы «подзарядиться» ей. Пусть звучит банально, но Большой театр действительно второй дом для меня. Каждое утро начинается для меня с балетного класса, затем репетиции… Я даже не могу представить, что этого может не быть. 

Беседовала Анна Ельцова. 

Фото из личного архива Бориса Акимова.