Московский сезон балетных премьер 2025/26 закрыл Большой театр. С 16 по 18 июля на Исторической сцене играли новую версию «Анны Карениной» Родиона Щедрина. Рассказываем, из чего состоит постановка.
«Свеча, при которой она читала исполненную тревог, обманов, горя и зла книгу, вспыхнула более ярким, чем когда‑нибудь, светом, осветила ей все то, что прежде было во мраке, затрещала, стала меркнуть и навсегда потухла», — так оборвал судьбу Анны Карениной Лев Толстой.
Звуки, пародирующие звон тончайшего стекла, постепенное их усиление и переход в длинный гудок поезда и станционные колокола, один сигнал, второй, еще и еще, чухающие колеса, самый резкий гудок, серия ударов по металлу. Так начал и завершил свою партитуру Родион Щедрин.
Анна Каренина — гибкий корпус бьется в конвульсиях, руки выгнуты за спину, кисти сцеплены и приподняты — то ли пленница, то ли марионетка, то ли умирающий лебедь. Так начал и завершил свой балет Максим Петров.
«Чтобы кратко пересказать роман «Анна Каренина», нужно его заново написать», — примерно так высказался, согласно апокрифу, Лев Толстой.
Чтобы кратко пересказать новый балет «Анна Каренина» в Большом театре, нужно показать его целиком, — и в конкретном случае это достоинство. Достигается оно самыми разными средствами. Конечно, в первую очередь помогает музыка Родиона Щедрина, которая устроена как бесконечный поток взвинченных звуков, несущий вперед мимо следов реальности прямо под поезд и смывающий собой все, даже смерть заглавной героини, угасание ее тревожного сознания. К этому присоединяется визуальный мир, созданный Юлианой Лайковой.
Можно долго описывать придуманный ею запустелый серый павильон, который по интуитивной догадке должен как‑то разрушаться, подгнивать; многочисленные торжественные люстры из тускло светящегося хрусталя; золотистое полотно с изображением собора, блестки на котором ловят свет и создают эффект причудливых водяных бликов в солнечный, клонящийся к закату день; и мертвенно‑черный, будто поглощающий радость жизни паровоз, который еще до начала всех событий проламывает угол декорации, оставляет обуглившийся проем на месте столкновения.
И так же долго можно говорить о работе хореографа Максима Петрова — танцах, которые большую часть спектакля напоминают надписи бесцветными чернилами, появляющимися лишь в точке кипения эмоций яркими, запоминающимися жестами; об актерской игре, за которую ответственен режиссер Роман Кочержевский — взглядах, выражениях лиц, которые можно заметить на втором плане, — оправляющей танцы, придающей действию многоплановость; о музыкально‑драматическом разборе соавтора либретто и ассистента постановщиков Богдана Королька, который, при желании, можно фиксировать разве что не посекундно, следя, как произведение Щедрина превращается в достоверную, легкую и естественную, как дыхание (при такой‑то теме), понятную театральную сущность. Все это можно описывать сколько угодно. Но даже самые изобретательные слова не помогут понять, как ощущается быть на такой «Анне Карениной», да еще и вблизи.
В завершившемся сезоне 2025/26 вышло много (не меньше пяти) «Карениных». Каждая отвечала на особый, интересный конкретной команде вопрос, поэтому их бесполезно сравнивать (так похожи ежик и табуретка: у каждого по четыре ножки). «Анна Каренина» тихой артели* предлагает подумать, как устроена память в экстремальный момент, о чем может думать человек перед страшной смертью (напомню, что литературную Каренину, вероятнее всего, не зарезало, а раздавило неспешным товарняком, о чем косвенно сообщает текст Толстого, — гибель ужасная немгновенностью, вероятностью провести несколько лишних секунд в ожидании неминуемой участи и боли), — и в этом смысле постановщики выбрали если не единственно верные, то очень доходчивые средства.
И если полупризрачный свет Константина Бинкина — то тонущий в его фирменном густом дыму, то слепящий узким лучом паровозной фары, то разливающийся южным солнцем — и серые стены, изъеденные золотой гнилью, обилие люстр и деликатные костюмы Юлианы Лайковой несложно интерпретировать, понять их связь не с историей, но с ее внутренним движком, вспыхивающим предсмертным воспоминанием, то для понимания танцев, которые поставил Максим Петров, требуются либо значительная насмотренность (на момент выхода текста единственная его новая работа, доступная в Москве, — «Конек‑горбунок» в Большом; одноактные постановки, важные для эволюции хореографа, не приезжали в город около четырех лет), либо ненавязчивый гид «куда смотреть».
У этого текста есть еще одно «на момент». На момент его выхода профильное сообщество уже более‑менее согласилось, что «Карениной» не достает танцев. В некотором смысле — если воспринимать как танец ударные, силовые, отличающиеся внешним эффектом, в просторечии пиротехникой, движения — их в премьере действительно исчезающе мало. Однако если принять во внимание, что все годы в Урал Балете, с 2023‑го по нынешнее время, Петров последовательно движется к тому, чтобы ставить «балеты чувства» — те, в которых сложность, запоминаемость и новизна движений уступают место тактильности, передаваемому ощущению, — то идея и ее реализация становятся яснее. Сейчас каждый новый балет Петрова — миниатюрная история любви, переданная жестами. Причем не их первостепенными качествами, а, например, длительностью и площадью касания.
Так выглядят его ненарративные постановки; в «Карениной» те же средства работают на сюжет, раскрытие драматической ситуации. Рисунок танцев тут и впрямь подстерт, собран из па, которые кажутся простыми и незапоминающимися, потому что мы ныряем в эмоционально расцвеченный поток сознания Анны. Попадаем даже не в голову, а в мир ее чувств. Люди вокруг мелькают неразборчивой цветной каруселью, потому что в воспоминании они просто как‑то двигаются. И жизнь самой Карениной во многих эпизодах проносится сквозь ее сознание. Как‑то беседовали, как‑то находились рядом, как‑то прибыла на станцию — все неважно, все улетучилось, оставив лишь всполохи: путь со станции А, знакомство с Вронским, на станцию Б, смерть. Именно в этих местах возникают и лаконичные, и сильные, оставляющие след даже не в памяти, а в мышцах движения: закинутые за спину руки с ломкими запястьями, частые взлеты распятого тела в руках кочегаров — персонализированной беспросветной бездны, почти‑почти объявшей героиню, — живые потрепывания по волосам маленького Сережи, арабеск в руках Вронского, где важен каждый сантиметр прикасающихся тел, сломавшийся перед финалом корпус, совершенно не балетный, пришедший из современного танца, широкий, полетный и нетерпеливый, все‑вокруг‑зло, прыжок к паровозу.
Петровская Каренина полтора часа исполняет чувственный танец перед тем, как окончательно спуститься с перрона и отдаться до конца своим настойчивым спутникам, черным кочегарам, местным Харонам. Она в присутствии любви и смерти**; она на пороге небытия, в котором не обнаружится ничего, кроме уже мучавшего ее мрака.
Автор: Тата Боева Фото: Дамир Юсупов © Большой театр
* Тихая артель — название большого авторского объединения, которое использует Тата Боева относительно группы постановщиков, базирующихся в театре «Урал Опера Балет». В постановке «Анны Карениной» из ее состава участвуют: Максим Петров, Павел Клиничев, Юлиана Лайкова, Богдан Королек, Константин Бинкин, Игорь Домашкевич, Виктория Литвинова.
** Измененная цитата; название пьесы Эдварда Радзинского «Она в отсутствии любви и смерти».