Театр балета имени Леонида Якобсона выпустил премьеру — «Занавес» Славы Самодурова с музыкой Дариуса Мийо и звуковым дизайном Павла Нечунаева. Это уже третья работа Самодурова для труппы. Тата Боева продолжает следить за приключениями идей хореографа и рассказывает, какой можно увидеть новую постановку и при чем тут поколенческие различия вкусов.
Слава Самодуров, на сегодня один из самых востребованных и титулованных российских балетных хореографов, — из тех людей, рядом с которыми мысленно проводишь годы и параллельно меняешься. Для моего поколения тридцатилетних он и вовсе в каком-то смысле родительская фигура. Начавший регулярно ставить на российской сцене в 2010-е годы, своими первыми работами для Екатеринбургского театра оперы и балета он показал вожделенное «а что, так можно было», которое для многих стало театральным пробуждением. Я взрослела в профессии, смотря самодуровские спектакли. Однако даже от самых любимых родителей необходимо сепарироваться — и, возможно, расхождение ценностей и представлений, что есть балет, обусловлены именно этим.
«Занавесом» назывался один из балетов Самодурова, поставленных в 2015 году в Екатеринбурге. То была эра всепоглощающей любви к танцу. Главной героиней становилась балерина в исполнении Марии Александровой, изнанку блестящей сценической жизни которой и собирал хореограф.
Прошло 11 лет. Новый «Занавес» похож на тезку лишь тем, что это тоже балет о балете, но с иными интонациями, идеями и театральными ходами. И, конечно, неизменным остается уникальное чутье времени Самодурова — только теперь оно обращено против мира танца и напоминает кривое, злое, ловящее лишь раздражающие части мира зеркало.
«Занавес» в Балете Якобсона — самый странный, раздрайный спектакль Славы Самодурова на сегодня. Его можно было бы причислить к «балетам смерти», таким как «Перигелий» из вечера «Место во Вселенной» (МАМТ, 2024) и «Танцсцены» (Мариинский театр, 2025) — из-за мертвенной энергии, идущей со сцены. Однако хореограф уже похоронил любые движенческие практики, устроив им пышное прощание в «Танцсценах». В «Занавесе» покойные оживают — чтобы обеспечить возможность рассказать о них правду и ничего, кроме правды. Перечислить все грехи. Забить гроб покрепче.
За компактные 25 минут под руку Самодурову попадается немало типичных фигур и положений, которые можно найти в балете. Вот премьер в исполнении магнетически очаровательного Марселя Казыханова, который показывает себя публике со всех сторон и явно (до гротеска) гордится и своей красотой, и популярностью, и воздействием на зал. Вот пара классических танцовщиков, Галина Михирева и Вячеслав Спильчевский, в которой балерина величественно и немного свысока исполняет эффектные па, а ее партнер становится подпоркой для баланса. Вот мужской кордебалет, который хочет, чтобы его почитали так же, как солиста, и подражает его шикарным выходам с распростертыми руками (славьте меня, славьте). Вот разряженная в пух и прах публика, для которой балет — часть демонстративного потребления, а лучший способ окультуриться — прилизанные фото в глянце. Вот женский ансамбль, который больше хочет поймать удачный ракурс для фото, а не танцевать. Вот те же зрители, которые не интересуются искусством балета — перед ними ведут связанную и поникшую головой Галину Михалеву, — зато будоражатся от томной харизмы премьера, которого несут в паланкине. Вот современные танцовщики, которые на фоне премьера кажутся расхристанными и не совсем умелыми. Вот разные типы современного балета, которые возникают под один и тот же заевший мотив (да, композиторам тоже несколько досталось). Наконец, вот уничтожающий все балетное разнообразие финал, где музыка Дариуса Мийо и звуковой дизайн Павла Нечунаева уступают место вою сирен и дальней канонаде, от чего может стать неловко и продолжать смотреть спектакль, и в целом находиться в театре.
Если вы подумаете, что в предыдущем простынеобразном абзаце я описала весь «Занавес», то ошибетесь. Это примерно половина небольшого балета и поднятых в нем Самодуровым тем. Плотность мысли, постоянный переход от одной идеи к другой, к пятой, к десятой делает спектакль обрывистым — будто вместо не менее чем пяти полноценных постановок на сцене Александринки показали череду тизеров. Этому способствует и то, что хореограф поставил скорее пластический спектакль. Танец здесь по-прежнему по-самодуровски стихиен и энергичен, но основной упор делается на режиссуру — которой для высказывания хватает совсем коротких эпизодов. Рефлексия в «Занавесе» скачкообразна — и поэтому сложно уловить и интонацию, и отношение хореографа ко всему, что он собрал под одним названием.
В программке есть кокетливый оборот «какого рода история связывает главных героев, прочитывается какой-либо сюжет в их взаимодействии, хореограф предлагает домыслить зрителям». После него какая-либо профессиональная оценка во многом исключается — «красота в глазах смотрящих». Однако у «Занавеса» есть подробное режиссерское решение. Оно разработано самим Самодуровым — ужимки, жесты, характер мизансцен, драматическая игра. Это решение позволяет с осторожностью и экивоками, но все же говорить, каким вышел спектакль. Хореограф, который на протяжении всех активных лет работы задавал балету неудобные вопросы, показывал его как порой ломающуюся, к тому же вручную управляемую (вспомним «Озорные частушки» с их марионеточным мотивом) машинку по производству образов, в этой премьере не менее беспощаден. Но если раньше его острый и часто справедливый взгляд смягчался разливавшейся в финале нежностью и верой в танец, то сейчас их нет. «Занавес» можно прочесть как бесконечную жестокую пародию на современную сцену — частью которой остается Самодуров.
Этот текст начался с того, что мое поколение во многом сформировалось на старых, уже почти 15-летней давности постановках Самодурова, его смелости снять декоративную обертку и умении любить танец, даже констатируя его (иногда множественные) недостатки. За прошедшее время мы все изменились — и, кажется, пришло время, когда тропы Самодурова-хореографа и как минимум части молодых теоретиков стали расходиться. Когда понять мысль и сценическое решение еще можно, а вот вчувствоваться в него, сказать «и я так вижу этот мир», уже сложнее. «Занавес» — точка в театральном времени, когда пора сказать «это взгляды и театр другого поколения» и оставить постановку на суд тех, кому нынешний этап Самодурова созвучнее. Не покидать зал, но помнить, что это сделано для кого-то другого. В конце концов, лучше разойтись мысленно, чем буквально, от звука сирены — от которого зал разойдется физически, а занавес упадет на неизвестный срок.
Фото: Сергей Тягин