28 мая Большой покажет свою новую «Золушку» — балет, который театр мечтал вернуть в репертуар много лет. Еще на старте сенсацией постановки оказалось имя хореографа — им стал премьер труппы Вячеслав Лопатин. Для него это первый опыт сочинения, и его результаты будут предъявлены на Исторической сцене — за дирижерский пульт встанет Валерий Гергиев. Накануне премьеры Вячеслав Лопатин рассказал о том, какой он видит свою «Золушку».
Интервью: Анна Галайда Фото: © Дамир Юсупов / Большой театр
Еще не так давно вы решительно говорили, что хореография — не ваша «чашка чая». И вот на днях дебютируете на Исторической сцене Большого театра «Золушкой» — грандиозным балетом в трех актах. Что произошло, что вы на это решились?
Наверное, каждый танцующий человек в глубине души хочет быть хореографом. Но никто раньше мне не говорил: «Давай, попробуй!» Идея родилась у нашего художественного руководителя балета Махара Хасановича Вазиева — он инициатор всей истории. Сначала предложил вроде бы в шутку…
Речь сразу шла о «Золушке»?
Да. Махар Хасанович заинтересовал меня этой темой, влюбил в музыку Прокофьева. Мы много о ней говорили. Я загорелся, начал пробовать: адажио Золушки и Принца, лексику разных персонажей. Делился набросками, он смотрел, комментировал — и потихоньку материал набирался. А потом он спросил: «У тебя есть своя история? Ты готов поставить спектакль?» К тому моменту я уже настолько втянулся, что решился.
Махар Хасанович объяснил, почему предложил попробовать именно вам?
До сих пор не знаю. У меня не было ни одного спектакля, даже номеров он не видел.
А как складывались ваши отношения со сказкой «Золушка»?
Мы все выросли на ней. Нам ее читали в детстве, потом мы посмотрели фильм. Уже взрослым я читал «Золушку» и племянникам, и собственному сыну. Для меня это была просто сказка, пока я не начал углубляться в подробности. Я прочитал все возможные варианты — Древний Китай, Египет, Испания, Индия, Италия, — которые уже существовали до Перро и легли в основу его сюжета. Прокофьев, кстати, писал балет не по Перро, а по русскому варианту сказки «Чернушка». Но я хотел сделать спектакль без точного времени и места — такая история могла случиться в любой точке мира.
Балетных вариантов «Золушки» тоже очень много. Ориентировались ли вы на какие-то из них?
Я помню редакцию Юрия Михайловича Посохова, в которой сам танцевал. Видел спектакль Алексея Осиповича Ратманского в Мариинском театре. Конечно, смотрел в записи варианты Мэтью Борна, Кристофера Уилдона, Жан-Кристофа Майо. Мне важно было понять, на что обращают внимание разные хореографы, какие задачи ставят.
Не было желания воспользоваться помощью режиссера?
Меня сразу спросили, нужен ли мне режиссер. Я отказался, но консультировался с прекрасным режиссером Дмитрием Немонтовым. Мне важно было понять, верно ли расставлены акценты. Я сразу решил, что музыкальная структура Прокофьева останется неизменной. Но сказку привыкли воспринимать как «давным-давно», а мне хотелось, чтобы зритель узнал в спектакле себя, чтобы представил: да, я могу жить в таком доме, я могу поехать за город на такой прием. Не привязываясь к стилистике эпох, мы сдвинули время в «недавно» или «немного в будущее» — без конкретики.
Принято считать, что мораль «Золушки»: «сиди тихо, скромно — счастье само придет». Мне это кажется странным. Наша Золушка — не тихоня. Решение ехать на бал — ее. После бала, когда все рушится, она переживает первую в жизни потерю любви, но не отказывается от нее. И в итоге сама выходит к Принцу — без туфельки, без подсказок Феи. Боясь, что он ее не узнает, все равно идет.
В чем же тогда функции Феи?
Золушка ощущает Фею как свет, как поддержку, без которой человек не может выдержать всех испытаний жизни. В важнейшие моменты спектакля Фея останавливает действие, и время будто замирает на какие-то мгновения.
На каком языке говорят в вашей «Золушке»? Это чистый классический танец?
Скорее, это неоклассика — пальцы, быстрый темп. Пантомимы довольно много, но она соединена с танцем.
Для всех хореографов проблему представляет огромная подробная партитура «Золушки». Как складываются с ней отношения у вас?
Я уже говорил, что мы ничего в музыке не меняли. В ней я услышал и характеры, и время, и решение не сдаваться. Мне кажется, мы не должны буквально объяснять зрителю: «Смотрите, это Время». Мы даем знаки, а дальше каждый чувствует сам.
Вы все время говорите «мы». Как сложилась ваша постановочная команда?
Спонтанно. Через знакомых вышел на сценографа Сергея Рябова. Встретились — и сразу нашли общий язык. Он человек драматического и оперного театра, но с первой встречи понял специфику балета. Сценография — его замысел, но обсуждали ее мы вместе. Костюмы я доверил Майе Майер — мы давно работаем в Большом театре, у нее свежее художественное мышление. Константина Бинкина, художника по свету, я немного знал по его предыдущим работам, хотя лично мы не были знакомы. Его и художника по видеоконтенту Игоря Домашкевича привлек к работе Сергей. Мне повезло: работаю с людьми, с которыми комфортно.
Что оказалось самым сложным?
Каждый следующий шаг. Сначала страшно начинать, сейчас — собирать все воедино, потом еще что-нибудь непременно будет сложным.
