Танцевальная труппа musicAeterna Dance представила новый спектакль «Землетрясение» на музыку Сергея Рахманинова. Автор — норвежский режиссер и хореограф Ю Стремгрен — ожидаемо сконцентрировался на размышлении о месте человека в этом хрупком мире и исследует, как рождаются тревога, солидарность и попытка удержать себя в моменте, когда привычная реальность начинает рушиться. Приезд зарубежного хореографа для танцевального сообщества сегодня — событие, поэтому мы отправились на премьеру в Санкт-Петербург, чтобы увидеть все первыми.
Автор: Алиса Асланова
Комната. Верхняя одежда повешена на крючки. Термосы. Виниловый проигрыватель. Занавешенные рояль и мольберт. На сцене — девять человек в ожидании. Когда последний зритель занимает свое место, в пространство входит вокалист (Кирилл Нифонтов), подбирает хаотично разбросанные на полу ноты, срывает ткань с инструмента и открывает нам картину на мольберте — с нее пронзительно смотрит Сергей Рахманинов. Мы в музыкальной гостиной, где становимся гостями камерного концерта романсов.
Повествование начинается с юмора, флирта и, наконец, пения: обычный вечер обычных людей, каждый занят своим досугом и общением. Эта закамуфлированная легкость бытия разрушается в момент первого толчка землетрясения, и затем начинается напряженная драма, сотканная из мини-сюжетов, о том, как человек справляется с неожиданными потрясениями жизни… и сопротивляется им.
Новый спектакль исследует общество: режиссер и хореограф Ю Стремгрен делает акцент на глубокой психологичности, а не на сюжете. Он манипулятивно раскачивает зрителя на эмоциональных качелях на протяжении всего спектакля, вторя контрастам музыки — ее открытости и глубокому лиризму. Композитор и его музыка выступают не иллюстрацией, а опорой драматической конструкции. Фигура Рахманинова здесь — тоже ключ к пониманию происходящего, наравне с его великими произведениями: тоска по утраченному прошлому, времени и месту — вот что интуитивно улавливается в каждой новой мизансцене спектакля.
Здесь танцуют о потерянности, самоопределении, тревожности, бессилии, коллективной ответственности, а также о поддержке. Великолепный эпизод: после очередного толчка землетрясения девушка застывает на полу, не в силах подняться; друзья бережно поднимают ее на руки и танцуют с ней, ни разу не опуская на пол, пока она не обретает себя. Здесь танцуют об опустошающем инфошуме, который буквально разрывает тебя на части, и о невозможности вырваться из окружающей реальности. Здесь танцуют о внутренней силе: глухонемой молодой человек просит возможности «спеть» и, стоя у рояля, начинает сурдоперевод романса, позволяя нам «слышать» музыку глазами. Это красивая метафора о том, что даже когда у тебя нет голоса — у тебя есть голос. Постепенно каждый на сцене проникается его выступлением, и жестовое пение обретает массовость — танцовщики уже на своем языке движения передают смысл слов романса.
Хореографический язык прост, по-бытовому банален, но в этом ощущается продуманность: здесь нет перегибов в сторону телесности, движение не перетягивает на себя внимание, а используется ровно настолько, чтобы сказанное было абсолютно понятным. Пожалуй, самое «трюковое» с точки зрения демонстрации владения телом — танец марионеток в завораживающем исполнении Елены Лисной и Тимура Ганеева, спровоцировавший аплодисменты у некоторых зрителей, что в данном театре во время действия не приветствуется.
Кульминацией становится смерть одного из героев, и реакция свидетелей на нее разворачивается под сопровождение пронизывающей до удушья «Элегии». Сцена превращается в пространство суеты: кто-то начинает заниматься похоронами, кто-то пребывает в шоке, кто-то ворует башмаки покойника, кто-то продолжает делать свое дело, а кто-то и вовсе старается не замечать этой смерти. Хореография четко следует за интерпретацией «Элегии» самим автором: Рахманинов исполнял это произведение без сентиментальности, стремительно, и танцовщики, откликаясь на неумолимые крещендо композитора, своими широкими амплитудами уносят нас в вихрь мрачности и безнадежности.
Режиссер говорит со зрителем честным языком: иногда он комичен, иногда жестоко болезнен, но неизменно вовлекает в размышление. «Землетрясение» останется с вами надолго после завершения и, безусловно, подтолкнет к тому самому философскому вопросу: Бытие определяет сознание или сознание определяет Бытие?
P. S. Спойлер: мертвец в конце спектакля оживет, а финальным романсом звучат «Весенние воды» на стихи Ф.И. Тютчева, в котором тональность ми-бемоль мажор, согласно тональной семантике, передает предвестие надежды и света. И, возможно, во вселенной этого спектакля есть надежда на прекрасное будущее.
Фото обложки: Екатерина Максимова