Заслуженный артист РФ, заведующий труппой
Вадим Леопольдович, Вы работаете с самого начала существования театра «Кремлевский балет»?
Да, но только 4 ноября отмечается день рождения театра, потому что считается от даты первого представления, а сбор труппы был в конце августа 1990 года.
Мы с Ириной Васильевной (Ирина Кременская, супруга, солистка театра, в данный момент администратор — Прим. ред.) приехали из Республики Беларусь. Я там был артистом Большого театра, Ира — артисткой Театра музыкальной комедии. И чтобы у нас не прерывался стаж, нас оформили даже на два дня раньше официального сбора труппы.
А как Вы узнали, что появляется новый театр? Тем более находясь не в Москве.
Мы, вообще, собирались поехать в отпуск на море. И тут в газете, по-моему, «Культура», если не путаю, увидели маленькую заметку о том, что новый, только создающийся театр «Кремлевский балет» объявляет конкурс. И мы поехали! Несмотря на то что были уже опытными артистами, взрослыми семейными людьми. Вот рискнули! И не прогадали!
Имея опыт работы в большом академическом театре, в чем Вы видели принципиальную разницу с работой в новом коллективе?
Для меня принципиального различия не было, потому что балетная труппа «Кремлевского балета» изначально работала по единому шаблону, если можно так выразиться, построения творческо-рабочего процесса, принятого во всех театрах большого государства. Разница была только в зарплате.
Она была маленькой?!
Наоборот! Меня взяли сразу на высшую ставку, Ирину — на ставку пониже, но это были деньги в разы больше, чем мы получали в Беларуси. И мне даже как-то неловко было получать первые зарплаты. Мне казалось, что я еще ничего не сделал, чтобы мне столько платили. И это мотивировало еще добросовестнее работать.
Театр же не был изначально государственным. Откуда тогда были деньги?
Спонсировался — были заинтересованные люди. Позже указом Ельцина мы стали государственным театром, а еще через какое-то время нас включили в одно из подразделений Государственного Кремлевского дворца, по сути, в большую структуру Управления делами президента Российской Федерации.
Вы не почувствовали разницы в рабочем процессе, была хорошая зарплата. То есть никаких сложностей не было, все шло как по маслу?
На самом деле, первые месяцы работы нашего театра я находился в состоянии эйфории. И скажу почему.
До Беларуси несколько лет я работал в Нижнем Новгороде (закрытом городе, где люди бедно жили, снабжение города было скудным). Затем, уже в Минске, меня забрали на срочную службу, хотя львиную долю этого срока я был прикомандирован к военному ансамблю песни и пляски, что помогло мне поддерживать форму. Мы приехали в Москву как раз накануне тектонических сдвигов в стране…
А в «Кремлевском балете» царила атмосфера творчества и созидания. За кремлевскими стенами было безопасно, спокойно и… сытно — у нас была превосходная кулинария. Со всех сторон — хорошо! Мне также очень нравилось наблюдать за вечерними занятиями Нины Владимировны Тимофеевой с молодежью. Она какое-то время работала у нас в театре, привела к нам в «Кремлевский балет» целый выпуск из училища и адресно с ними занималась. Я тоже приходил на эти уроки и получил колоссальные знания. Также она мне помогла в работе над пальцевой техникой. Дело в том, что в первом спектакле нашего театра — «Макбете» — я исполнял ведьм, которых Владимир Васильев поставил на пуанты! И там нужно было не только наступать на пятачок, но и выполнять пальцевую технику — вращения, прыжки. Ценность этого опыта в том, что работа на пальцах поставила мне ось. Впоследствии перед спектаклями я часто разогревался, делая на пуантах вращения. Но, конечно, не все было гладко с самого начала. Не было репетиционных залов. Класс и репетиции проходили на сцене. Частично мы использовали малую сцену наверху. Позже появился первый балетный зал, под который выделили одно из помещений Государственного Кремлевского дворца (ГКД), похожее на это пресс-фойе, где мы сейчас сидим. Ну, и постепенно стали расширяться.
Вы были первым исполнителем во многих спектаклях театра. Расскажите об интересных моментах постановочных процессов.
«Руслан и Людмила» — это был первый оригинальный балет Андрея Петрова для «Кремлевского балета». Я был Черномором. Помню, как Андрей Борисович в процессе постановки однажды зашел в зал и с большим воодушевлением сказал: «Вадик, я придумал, как сделать, чтобы ты с бородой мог танцевать!» А надо сказать, что эту уникальную бороду смогли создать благодаря Владимиру Михайловичу Пейсоченко, на тот момент директору ГКД и бывшему директору мастерских Большого театра. Ее изготовили из буйволиного волоса, нанизанного на канву из прочного тюля и пронизанного поперек стальками, как в балетных пачках. Борода получилась очень длинной — метра три с лишним.
В костюмерном цехе работала праправнучка художника Поленова — Ольга Андреевна Перченкова. Она делала головные уборы. Для Черномора она сделала роскошный шлем с перьями и драгоценностями! Потом его, к сожалению, убрали. А чтобы крепить бороду, мы с ней придумали шапочку под шлем, к которой пришивалась эта тяжеленная борода. И вот на мое соло Черномора — лезгинку — Андрей Борисович придумал завернуть бороду вокруг меня, чтобы с этой конструкцией можно было станцевать техническую вариацию.
Также по Черномору мне много подсказок дал Вадим Сергеевич Тедеев (я всегда относился к нему с огромным трепетом), поскольку он был первым Фарлафом, и мы много взаимодействовали по спектаклю.
Интересно, легко, непринужденно и с юмором ставился балет «Том Сойер». Партия Тома при этом получилась очень сложной, потому что я фактически не уходил со сцены. Мы, ведущий состав спектакля, были уже опытными артистами и хорошо знали метод Андрея Борисовича. И да, мы были командой: Света Романова, Олег Корзенков, Наташа Балахничева и я. Мы могли предложить что-то на постановочных репетициях, и Андрей Борисович мог включить это в спектакль. Было сотворчество. Думаю, легкая, жизнерадостная музыка Овсянникова тоже накладывала свой отпечаток. Бывали моменты, когда мы в голос смеялись на репетициях. Интересна режиссерская находка Андрея Борисовича: Том в начале спектакля вставал за дирижерский пульт, и все уважаемые музыканты смотрели на артиста балета в ожидании взмаха дирижерской палочки.
Еще один знаковый момент в моей жизни — это, конечно, Меркуцио в «Ромео и Джульетте» Юрия Григоровича. Дело в том, что в нашем спектакле первый Ромео был приглашенный солист, не из нашей труппы. И стоял вопрос: приглашать ли сторонних солистов и на другие партии. Юрий Николаевич устроил смотр и все-таки доверил мне исполнить Меркуцио на премьере в нашем театре. Это доверие Мастера, конечно, добавило ответственности, но и окрылило.
Для театра работа над спектаклями Григоровича — «Иван Грозный», «Ромео и Джульетта», «Корсар» — тем более с самим Мастером лично, была очень важна и серьезно подняла уровень труппы.
Вы один из первых, кто продолжил служить театру после завершения танцевальной карьеры и остался до сих пор...
Когда больше половины жизни отдаешь театру, для нас это уже не работа, это дом родной, и я себя не мыслю без этого дома. Конечно, если жизнь сложится иначе, то сидеть на месте я не смогу — найду какую-нибудь деятельность. Но пока я здесь, я стараюсь приносить театру пользу.
Как произошел переход на педагогическую деятельность?
Болезненно. Под конец моей карьеры на постановочных репетициях «Жизели» я порвал ахилл. Сил было еще много, и я поставил для себя цель — восстановить ногу. Вернулся и станцевал Шута и Меркуцио. Однако пока я зализывал раны, в театр пришла интересная молодежь. Более того, приходя с костылем и в ортезе, я что-то показывал, подсказывал этим ребятам. Фактически я уже тогда репетировал с ними. И несмотря на то что я восстановил ногу... я отдавал себе отчет, что балет — искусство молодых. Куда мне тягаться с этими горящими, полными амбиций ребятами? Правда, я еще несколько лет выходил в несложных ролях — это были Гамаш и Каталабют. Затем при постановке балета «Фигаро» я стал первым Бартоло. А в конце 2008 года Андрей Борисович нас со Светой Романовой (прима-балерина «Кремлевского балета». — Прим.ред.) попросил освободить должности артистов, но при этом предложил начать педагогическую деятельность. Мне предложили должность помощника художественного руководителя, а позже перевели на позицию заведующего труппой. Но... в начале было довольно сложно. Вчера мы еще были коллегами, вместе выходили на сцену, сидели рядом в гримерках, а сегодня я уже «чиновник от балета» и должен что-то требовать. Кроме того, пришлось разбираться с огромным объемом бумажной волокиты. Ну и вообще, заведующий труппой — это такая буферная должность. Нужно иметь «непромокаемую жилетку» для артистов и крепкий щит, а иногда и огнетушитель — для руководства.
Каков для Вас театр сейчас, уже после ухода Андрея Борисовича?
Прошло не так много времени после его ухода. Сейчас сложно дать однозначную оценку происходящему, а тем более предвидеть, что будет дальше. Но одно я знаю точно — мы добросовестно стараемся сохранить наследие и Андрея Борисовича, и другие спектакли, поставленные в нашем театре. При этом нам необходимо двигаться дальше, и наши растущие требования к самим себе поднимают труппу на очень высокий уровень.
Что бы Вы пожелали юбиляру — театру «Кремлевский балет»?
Я бы пожелал каждому артисту нашей труппы добросовестно служить театру, ведь из малого складывается большое. Крупица усилий каждого важна! Хочется, чтобы у молодежи было не просто ощущение работы за зарплату, а понимание служения театру и преемственности традиций. Желаю нам также сохранить дружбу и ту особую атмосферу, что всегда царила в нашем театре. Хочется пожелать интересных новых спектаклей, качественного их воплощения и исполнения! И долгие-долгие годы жизни театру! Наша задача — без нашего создателя сохранять и приумножать все, что было заложено в самом начале.
