13.03.2026
В Мариинском театре показали первую балетную премьеру сезона — постановку «Хороводы» Славы Самодурова на музыку Родиона Щедрина. О том, как расшифровать древнерусские ритуалы и соединить их с поп-культурой XX века, не потеряв чувства времени, — Ольга Угарова.
Экс-премьер Мариинского Слава Самодуров вернулся на сцену родного театра в прошлом сезоне. Когда-то здесь начинался его путь танцовщика. Теперь любимец публики и критики, едва ли не главный отечественный хореограф-новатор, законодатель мод в российском современном балете, осваивает эту сцену как балетмейстер. Строго по афише «Хороводы» — вторая работа Самодурова для труппы. Но его «Озорные частушки» (поставленные для Театра балета Якобсона, тоже на музыку Щедрина) уже гремели здесь в декабре 2022-го, снискав заслуженный триумф. Спустя время Самодуров снова берется за непростую программную музыку Щедрина, но теперь с труппой Мариинского — круг замкнулся.
«Хороводы» — одночастный концерт для оркестра, созданный в той же форме, что и «Озорные частушки» (написанные композитором на 26 лет раньше). Само сочинение относится к поздним 1980-м: оно появилось по заказу Интернациональной программы музыки в токийском Сантори-холле и стало своего рода поклоном в сторону Стравинского с его «Весной священной». Все очевидно, но совсем не то, чем кажется. Музыка «Хороводов» стремится к ощущению русской идиллии, в ней зашиты сакральный пляс и языческий хоровод, звучат колокольный звон и веселые бубенцы, а в финале все эти широкие мазки из сцен русской жизни пересобирает постмодернистская джазовая энергия в духе Джексона Поллока с его краской, разбрызганной по холсту.
Слава Самодуров идет не просто за музыкой — он следует за ее сутью и тем, что спрятано между нот и в подтексте. Свое понимание этого концерта он решил еще и продемонстрировать в визуальном языке и лично взялся за сценографию, соединив ее с постиронией совриска. И если смотреть на полотно «Хороводов» в 2026 году, то точно не стоит относиться к собственным ассоциациям и культурному коду, к которому мы часто попадем в зависимость, слишком серьезно.
Акцентируя внимание на языческом тоне партитуры Щедрина, Самодуров сразу обращается к канонической концепции «Весны священной» Стравинского и рисует на сцене поляну, очерченную высоким тростником. Но сразу дает подсказку: это ширма и декорация, подсвеченная прожекторами, как на киносъемках, а трава на самом деле — это цилиндры ПВХ, они даже покрашены в цвет морской волны. В условном, почти шуточном, пространстве льется музыка со всеми атрибутами звучания русской души — соль земли: свистящий ветер в исполнении флейт, глубинные перезвоны колоколов или деревянные ложки славянской удали. «Но все не то, чем кажется», — говорит нам Щедрин и лихо переводит на русский европейское барокко: например, роль гуслей у него исполняет клавесин, партию пастушьей свирели — блокфлейта, а за всевозможные перезвоны, которые водят в воздухе хороводы в разных тембрах и октавах — литавры, бамбуковые и алюминиевые брусочки, вибрафон, челеста, гонги и даже бокалы для шампанского.
Самодуров, сливаясь с этим пазлом на его идейном уровне, языческое и старославянское ДНК разбирает на атомы и пересобирает практически в случайном, снова хороводном, порядке, к которому каждый может присоединиться со своими образами — с опытом колхозов и совхозов, с советской киноклассикой, воспевающей урожай как подвиг народа, с синефильской преданностью к голливудским шедеврам хоррора и Стивену Кингу с его «Детьми кукурузы».
По словам хореографа, в балете «Хороводы» он исследует «коллективное бессознательное» и делает это на славу. В первой части энергичные соло танцовщиков существуют сами по себе, в своем темпоритме и даже между колокольным звоном. Их бессознательное накаляет атмосферу, как в образцовом триллере, а плотность хореографического текста в сочетании со скользящим свистом флейт и комариным звуком скрипок в свете высоких прожекторов в бездне черного неба вызывает в памяти ни кого-нибудь, а Хичкока. И вот уже цепочки героев, отрешенно плетущихся друг за другом, — не персонажи славянских ритуальных обрядов, а колдуны вуду, погруженные в транс.
Но тут Самодуров берет и снова все пересобирает, как и Щедрин, уже в других тембрах. Соло, дуэты, тройки начинают сливаться с энергией музыки. Поклоны в сторону «Весны священной» Стравинского берут верх: на сцене Избранница, а потом к ней присоединяется Избранник. Теперь это совершенно радостные герои пьесы со счастливым концом: никаких жертв и высшей миссии. Их окружают мелкие, большие, переплетающиеся хороводы, гирляндами заполняющие пространство сцены. Все бежит, разукрашивается турами, мелкой техникой, фейерверками прыжков и брызгами игристого из тех самых бокалов шампанского в оркестре. Солнце взошло, подул свежий ветер — с Волги или Атлантического океана — не так важно. Главное — молодость и дерзость: в уколах пуант, в бодрых антраша, в стремительных диагоналях. След кометы оставляет радость, хоть и смаковать эту радость не дают костюмы, подчеркивающие ординарность происходящего, но скрывающие узор виртуозного танца солистов Мариинского.
И тем не менее хореограф как с самого начала запустил эту игру в триллер и постиронию, так и не меняет ее правила. Счастливые пары сквозь вереницу колдунов вуду прячутся в высокой траве, а она берет и поглощает все наши домыслы, образы и культурные коды, выдвигаясь на авансцену. Мистическая природа, всегда и везде ответственная, например, у Стивена Кинга, за атмосферу ужаса, выходит в насыщенном звучании Щедрина на первый план. На границе реального и священного, радостного и потустороннего, восточнославянского и западноевропейского появляется пара, и девушка сначала не хочет пускаться в неизвестное, но ведомая игрой, сдается, прыгая в высокую траву без оглядки. Все исчезнет в этом тростнике, перемелется: и хаос, и порядок, и безумство техноскоростей. А прожектора погаснут: «Всем спасибо! Съемка окончена!»
Фото: Михаил Вильчук © Мариинский театр