«Это чисто балетоманское письмо, когда складывание фраз равно пребыванию в уютном мире взбитых тюников и тугих причесок, пуантовых туфель и жирного грима. Сродни присутствию за кулисами, главной привилегии страстного балетомана», — говорится в предисловии к русскому изданию новой книги Руперта Кристиансена «Империя Дягилева» (издательство «Альпина нон-фикшн»).
Автор издания — известный британский музыкальный критик, писатель, автор книг по истории оперы и балета. Его повествование о феномене Сергея Дягилева — это взгляд извне, сочетающий глубокое знание исторического материала с острой аналитикой фактов.
Специально для наших читателей мы публикуем эксклюзивный фрагмент главы «Долгожители» о Тамаре Карсавиной, одной из ведущих балерин дягилевской труппы. Руперт Кристиансен описывает повседневную жизнь звезды в Лондоне, состоящую из общения с семьей, написания мемуаров и передачи ценнейшего опыта другим балеринам, среди которых была Марго Фонтейн.
Презентация книги, где обсудят, как формировался самый смелый культурный бренд эпохи — от афиш до скандалов, и в чем заключался секрет революционной формулы успеха гениальной антрепризы, — состоится 24 января в 15:00 в пространстве библиотеки Московского международного университета. Спикерами выступят научный редактор книги Анна Галайда и режиссер анимации, автор проекта «Завтрак с Дягилевым» Мария Дружинина.
Глава
«Долгожители»
Фрагмент
Поскольку занятия танцем вырабатывают идеальную осанку, ровное дыхание, крепкие мышцы и здоровый аппетит, артисты балета живут долго, и звезды дягилевской эпохи, рожденные еще до появления двигателей внутреннего сгорания, застали и полет человека на Луну, и успех Bee Gees, и Маргарет Тэтчер на посту председателя Консервативной партии.
Королева первых сезонов «Русского балета», Тамара Карсавина, например, прожила девяносто три года и умерла только в 1978 году. В 1920‑х она по-прежнему выступала у Дягилева и время от времени давала самостоятельные представления по всей Европе и в США, но с Первой мировой войной ее очарование отчасти поблекло, и в 1932 году она приняла мудрое решение покинуть сцену и посвятить себя семье. После того как в 1951 году внезапно умер ее незадачливый, но горячо любящий муж Генри Брюс, она осталась совершенно одна в безнадежно неудобном и неуклонно ветшающем традиционном английском доме, расположенном в лондонском Хэмпстеде. Она нежно любила свою обитель и старалась скрасить ее недостатки: гостиные были обставлены со вкусом, а на маленькой убогой кухоньке готовились изысканные блюда. Но крыша текла, трубы замерзали, пыль скапливалась, потолки рушились, мыши юркали из угла в угол, а сад превратился в зеленый полог, скрывающий спящую красавицу. Деньги то прибывали, то убывали — чаще всего убывали. Преданная сыну и внукам, верная тесному кругу друзей, Карсавина жила скромно, проявляя щедрость к окружающим на пределе своих материальных возможностей. Она была слишком гордой, чтобы просить о помощи.
Одна из главных красавиц эдвардианской эпохи, Карсавина даже в преклонном возрасте держалась с достоинством, несмотря на то что со временем в ее образе появилось что-то отдаленно гротескное. При невысоком росте (чуть выше ста пятидесяти сантиметров) и хроническом артрите она сидела прямая, как штык, и только ее шея и руки по-прежнему двигались с усвоенной ими когда-то текучей грацией. Ее сказочно красивые глаза поблекли, веки отяжелели, а блестящие черные волосы поредели и поседели, и она стала носить лиловый парик. Ее набожная преданность русскому православию, его обрядам и празднествам с годами ничуть не ослабла, но она с большой любовью относилась к своей новой стране, научилась бегло говорить по-английски, писала эссе и мемуары в стиле педантичной беллетристики, навеянном погружением в Диккенса и Лэма. И хотя ей были не свойственны ни тщеславие, ни помпезность, в ней чувствовалась непринужденная царственность, внушавшая трепет, — поговаривали, что среди ее предков были византийские императоры. Для всех, за исключением немногих избранных, она была мадам Карсавиной. «Я чувствовал себя как вельможа низшего порядка во время аудиенции на ступенях Храма неба», — писал о своей первой встрече с ней критик Ричард Бакл.
Бытует мнение, что карьера артиста балета коротка, но это неверно: многие из них после двадцати лет выступлений становятся педагогами, и чем старше такой сосуд сакральных знаний, которые не передать при помощи хореографической нотации или даже видеозаписи, тем он ценнее. Карсавина обладала огромным опытом и после войны делилась им через деятельное вице-президентство в Королевской академии танца и наставления британским балеринам о тайнах русских партий, которые когда-то исполняла.
Она объясняла Марго Фонтейн, что Жар-птицу нужно танцевать «без свойственных человеку чувств»: «Вы дикая птица, Марго, вы должны взмахивать руками, вы должны трепетать ими… вы еще ни разу не ощущали прикосновения человека, и вот теперь вы пойманы, и это ужасно». Мойре Ширер и Антуанетт Сибли она раскрывала тонкости мимических пассажей «Жизели» и «Лебединого озера». «Я знала движения, — рассказывала Сибли Барбаре Ньюман, — но видеть, как она исполняет их, было все равно что слушать Бетховена, едва выучив партитуру… стоило ей начать исполнение, как вы тут же все понимали».
Жизнь Карсавиной была богата событиями и достижениями, а у ее партнера по сцене Нижинского она превратилась в пустую трагедию после того, как он впал в необратимое безумие. В 1919 году он исполнил свой последний танец в бальном зале отеля в Санкт-Морице, а вскоре после этого его поместили в психиатрическую лечебницу в Швейцарии. <...> Врачи подозревали у него «гормональные нарушения» и давали его болезни пустые названия, а поездки в Лурд и к модным лекарям, вроде доктора Куэ, не дали результата. Ромола перевезла больного мужа в унылую парижскую квартирку (где его позже навестили Дягилев и Лифарь) и, поручив заботу о нем сестре, укатила в Америку в погоне за легкими деньгами и любовными приключениями. Когда она вернулась в Европу в 1929 году, душевное состояние Нижинского так ее встревожило, что она тут же отправила его назад в лечебницу. Помочь ему не взялись ни Фрейд, ни Юнг: слишком уж тяжелой была его мания для их методов.
Для того чтобы оплачивать огромные медицинские счета, а вместе с тем и поддерживать расточительный образ жизни, Ромола написала беззастенчиво превратную биографию мужа (при поддержке молодых балетоманов Линкольна Кирстейна и Арнольда Хаскелла, не говоря уже об участии потусторонних сил посредством медиума Эйлин Гарретт) и издала жестко отредактированную версию дневника, который он вел в 1919 году в приступе безумия. Она намеревалась очернить Дягилева, оправдать собственное поведение и представить Нижинского в образе беспокойного романтического гения. Эти книги стали бестселлерами, а изложенная в них версия событий получила широкое признание, так что стратегия в некоторой степени сработала.