Театр имени Леонида Якобсона готовит премьеру балета «Онегин» в постановке Юрия Смекалова.
Новость о том, что труппа выпустит знаменитый спектакль Джона Крэнко по Пушкину, в 2019-м облетела все новостные ленты, но проект был заморожен. В 2025 году идею постановки балета на музыку Сергея Прокофьева поддержал Президентский фонд культурных инициатив, тем самым дав начало российской версии знаменитого романа в стихах. Юрий Смекалов взялся за воплощение нового спектакля.
О том, кто сейчас в команде работает над балетом, о фантасмагории Пушкина, многогранности русской души и чистом восприятии хореограф рассказал Ольге Угаровой.
Планы поставить балет «Онегин» витали в Театре Якобсона уже несколько лет. И вот проект близится к долгожданному завершению. Как ты появился в команде?
Эта история началась в 2019 году, когда Андриан Фадеев решил перенести на труппу театра балет «Онегин» Джона Крэнко. Но из-за пандемии 2020 года, к сожалению, все было поставлено на паузу, хотя часть процессов была уже запущена. Чуть позже к идее подключился Леонид Сарафанов, который как раз и озвучил мысль взять для спектакля не сочинения Чайковского (как у Крэнко), а музыку Прокофьева 1936 года для неосуществленной постановки Камерного театра Александра Таирова. И тут снова вмешались обстоятельства.
Я довольно много работал с проектами, где необходимо было перезапускать концепции, переосмыслять уже существующие декорации, реставрировать или реконструировать хореографию, не отказываясь от первоначальных замыслов. Так что сейчас мы создаем оригинальное полотно, сохранив идею поставить балет «Онегин» и использовать музыку Прокофьева.
Кто еще работает над спектаклем?
Чтобы создавать контекст и образы, я вместе с Натальей Ткаченко, актрисой и режиссером, выстраиваю линии персонажей с точки зрения драматического наполнения. Мы многое исследуем вместе с Ольгой Александровной Кузнецовой, литературоведом и научным сотрудником петербургского Пушкинского дома. Большая удача, что в проект вовлечен Санкт-Петербургский Пушкинский фонд культуры, и у нас есть доступ к уникальным архивным документам. Все это помогает вникнуть в самую суть пушкинского явления. Ведь когда ты смотришь балет «Онегин» Джона Крэнко, понимаешь, что, несмотря на его большое значение для истории балета XX века и для танцовщиков, которые мечтают пережить его, примерив, например, великолепное адажио с Татьяной, во многих вещах он наполнен стереотипами о России и русской душе.
Суть «Онегина» под Прокофьева раскрывается глубже?
Я сильно увлекся музыкой Прокофьева к спектаклю Таирова и пригласил принять участие в постановке спектакля композитора и дирижера Антона Лубченко. Мы с ним, как с большим экспертом и знатоком таланта Прокофьева, создаем новую редакцию, и он, соединив весь выбранный мной музыкальный материал, займется оркестровкой балета. Пушкин, на мой взгляд, по своей натуре далек от Чайковского, в котором много патетики, нежности и духовности. Пушкин в этом смысле чуть более острый, приземленный, циничный и где-то даже жестокий.
Что-то досталось тебе в наследство от уже начатой в 2019-м работы над спектаклем?
Тогда успели изготовить декорации Жерома Каплана. Но мы же ставим самостоятельный балет, поэтому было необходимо их переосмыслить. Здесь нам помогает художник Андрей Севбо, с которым я работал над «Медным всадником». Кроме прочего, он создает дополнительные картины. Визуально это не будет спектакль Крэнко: мы увидим новую историю в оформлении Андрея.
Надо сказать, что такая удивительная и уникальная команда у нас образовалась благодаря художественному руководителю проекта Андриану Фадееву и продюсеру Татьяне Лещевой, и мы можем сами формировать пространство, в котором раскрывается глубина смыслов «Онегина».
Ты открыл для себя Пушкина еще в работе над «Медным всадником»?
Все-таки именно сейчас. Тогда, 10 лет назад, я был от этого далек: у меня была задача вписать спектакль в тот, который был в Кировском театре, в идеи Глиэра и Ростислава Захарова. Более того, сами пушкинские «Медный всадник», «Арап Петра Великого» и «Домик в Коломне» радикально отличаются от «Онегина» тем, что там нет такой мощной и глубинной линии рассказчика. Личность писателя я фактически благодаря «Онегину» переоткрываю для себя.
В работе над «Медным всадником» ты был очень зависим от балета Захарова. Тут будет больше тебя?
Да, здесь больше свободы. Мне кажется, когда берешься за реставрацию или реконструкцию старинных балетов, как было, например, с «Пахитой», ты должен обязательно сохранить связь с первоисточником и традицией. Можно изменить где-то динамику, скорость, темпоритм или поменять балетные туфли на пуанты, но суть спектакля необходимо удержать. В этом смысле мне близок путь Вахтанга Чабукиани и Константина Сергеева. А в случае с «Онегиным» я работаю с новым материалом — и пластически, и концептуально.
Какие точки романа для тебя определяющие в той форме, которую ты создаешь?
Мне очень важна его фантасмагория. То, что потом подхватывалось и развивалось другими писателями — и Гоголем, и Достоевским, и многими другими. Она у Пушкина идет рядом с духовностью и бытовой жизнью, формируя многослойность, которая в результате дает многогранность образов и смыслов. Русскому человеку в принципе свойственна такая многогранность гораздо больше, чем стереотипность, которую ему навязывают. Наряду с этим я все время обдумываю внутреннее стремление Пушкина очиститься перед богом и обществом, что пронизывает роман. Сон Татьяны, конечно же, краеугольный камень всей структуры. Не обойтись и без Дидло, Истоминой, танцующих нимф — это тоже было частью эпохи и мира Пушкина. Мы еще вплетаем в наше повествование резонеров — образы окружения писателя, с которым он постоянно делился своими раздумьями над романом и его персонажами.
Звучит эпично! Сколько актов будет?
Три. Андриан Гурьевич планировал два, но это было бы слишком схематично. Первая часть посвящена Онегину, вторая (инфернальная) — Татьяне, третья — писателю-рассказчику.
Почему история Татьяны получается инфернальной?
Она живет в мире грез, в вымышленной вселенной, наполненной тревожащими страхами, монстрами, пороками, ужасающими масками. Татьяна, конечно же, рождена светом и остро откликается на темные проявления мира реального.
Настоящий Гофман. Его творчество, к слову, очень любили и увлекались им в эпоху Пушкина.
Абсолютно. И мы тоже не смогли пройти мимо этих аллюзий.
А твой Онегин — он какой?
Я стараюсь сочинить образ максимально приближенный к тому, что создано Пушкиным. С Ольгой Александровной мы изучили все музеи, их наследие, специально ездили в Царское Село. С Наташей Ткаченко подробно фиксируем в карточках детали, нюансы, черты, специфические характеристики нашего персонажа, чтобы артистам было проще погрузиться в пушкинский материал, справиться с драматическими задачами, понять и принять их. Вся команда увлечена глубоким исследованием трагедии и Онегина, и Татьяны, и тем, как ее раскрыть и передать.
В свое время Борис Яковлевич Эйфман поставил на тебя целый акт «Онегина». Ты жалеешь, что не станцевал эту партию?
Нет. Разумеется, это был очень интересный и творческий процесс, но я бы пережил историю глазами Эйфмана и не смог бы сейчас отстроиться от нее. Все не случайно: теперь я ставлю спектакль и свою режиссерскую конструкцию в полной чистоте восприятия, и это не может не нравиться.