Ровно 65 лет назад, 23 марта 1961 года, в Ленинграде состоялась премьера одного из самых красивых и загадочных балетов XX века. На сцене Кировского театра ожила переосмысленная выразительным пластическим языком восточная «Легенда о любви». Спектакль поставил талантливый, подающий (и оправдавший) большие надежды тридцатитрехлетний балетмейстер Юрий Григорович. Это было его второе большое хореографическое полотно, созданное вместе с другом и бессменным соавтором — художником Симоном Вирсаладзе. Музыку к балету написал молодой азербайджанский композитор Ариф Меликов. Премьеру танцевали Ольга Моисеева, Ирина Колпакова и Александр Грибов.
Так всегда: когда мы говорим о балете, то в первую очередь вспоминаем композитора, хореографа, художника-сценографа (если он большая величина в искусстве) и в лучшем случае артистов, исполнивших ведущие партии в премьерном блоке. Имя же автора либретто, как правило, остается где-то в глубине кулис. Что само по себе несправедливо… Во-первых, либретто — такая же важная и неотъемлемая составляющая балетного спектакля, особенно если мы говорим о балетах со сложной, глубокой драматургией. А во-вторых, некоторые либретто сами по себе предстают ценными объектами литературно-драматического искусства, а сочинившие их авторы заслуживают, чтобы их имена всегда писались в хронике балета (впрочем, не только балета) гордыми заглавными буквами. Наша история к юбилею спектакля посвящена Назыму Хикмету — писателю, сочинившему «Легенду о любви». Лауреату Международной премии мира. Большому поэту с большим человеческим сердцем.
Соль Босфора. Огонь Анатолии
У него были медно-рыжие волосы, отливающие золотом, — будто их поцеловали лучи заходящего стамбульского солнца, ныряющего за очертания мыса Сарайбурну. И яркие голубые глаза — их цвет напоминал переливчатую гладь пролива, разрезающего Восток и Запад, в безоблачный летний день. «Он любил говорить без предисловий, переходя прямо к делу (так это было у него и в стихах). Он умел сердиться сквозь улыбку и улыбаться сквозь гнев (и это тоже было у него в стихах). Он любил чувствовать себя как дома, когда приходил или приезжал к людям, и любил, чтобы люди, которые приходили или приезжали к нему, тоже чувствовали себя у него как дома — сразу, без предисловий», — писал Константин Симонов о Хикмете¹.
Назым Хикмет Ран (фамилию Ран принял в 1934 году согласно закону Турецкой Республики о фамилиях. — Прим. ред.) появился на свет в январе 1902 года на побережье Эгейского моря в старинном городе Салоники — тогда это был один из важных торговых и культурных центров Османской империи. Он происходил из уважаемого аристократического рода. Дед по отцовской линии — Мехмед Назым-паша — занимал должность мутасаррыфа (по-русски губернатора) в разных городах империи, писал стихи арузом (система метрического арабо-персидского стихосложения, основанная на чередовании долгих и кратких слогов. — Прим. автора), придерживался суфийских воззрений Джелаладдина Руми и был последователем тариката Мевлеви. В красивом доме Мехмеда Назыма-паши на азиатском берегу Босфора собирался интеллектуальный цвет стамбульского общества, их беседы были окутаны дымкой восточного мистицизма и изысканной философии. Назым с детства впитывал суфийские идеи, и впоследствии их отблески промелькнут в его собственном творчестве. Одно из ранних стихотворений маленького Назыма так и называлось «Мевляна».
Отец поэта Хикмет-бей продолжил семейную традицию государственной службы и сделал карьеру административного и дипломатического чиновника (некоторое время он состоял османским консулом в Гамбурге). Хикмет-бей взял в жены одну из первых стамбульских красавиц — Айше Джелиле-ханым. Два ее предка (по разным источникам дедушки или прадедушки) были перешедшими в ислам европейцами: один — поляк, участник освободительного движения, вынужденный покинуть родину, другой — (по некоторым версиям немец или француз) военный курсант, повздоривший с начальством и спрыгнувший прямо с корабля в сапфировые воды Босфора. Оба прадеда сделали блестящую карьеру при османском дворе.
Джелиле-ханым получила современное европейское образование — она прекрасно говорила по-французски, рисовала, не прятала лицо и волосы под покрывало. В родительском доме царила творческая прогрессивная атмосфера, однажды Хикмет-бей даже повесил в селямлике (на мужской половине дома) портрет любимой жены на всеобщее обозрение.
Непокорный, решительный характер сын во многом унаследовал от Джелиле-ханым. А еще мама рассказывала маленькому Назыму об истории французской революции, читала басни Лафонтена и учила европейской манере живописи. Именно живопись приведет Назыма в военную школу. Увидев написанную внуком акварель — крейсер «Султан Селим Явуз», ведущий огонь по врагу, — Назым-старший решит, что маленький бей нашел истинное призвание… и отправит четырнадцатилетнего внука в военно-морское училище на Хейбелиада (второй по величине остров Принцевых островов). Шел 1916 год… Европу сотрясали залпы Первой мировой войны, Османская империя воевала на стороне Германии, учебной ротой командовал педантичный немец-фельдфебель по кличке Курица. Для свободолюбивого юноши стычки с начальством стали явлением привычным и частым. В итоге в 1919-м Назыма все-таки отчислят из армии за участие в бунте на учебном корабле. Но в память о трех годах военной службы у него на всю жизнь останется гордая прямая спина — ее не согнут ни годы тюремного заключения, ни тяжелая болезнь сердца. А любовь к родине и человечеству поможет сохранить во взгляде синеву юного стамбульского утра, отраженного в водах Босфора.
Назым никогда не умел оставаться в стороне от судеб страны и народа, его душили несвобода и несправедливость в любых проявлениях. В двадцатилетнем возрасте он тайно покинул оккупированную войсками Антанты столицу, для того чтобы присоединиться к национально-освободительной борьбе под командованием Мустафы Кемаля (Мустафа Кемаль Ататюрк — выдающийся военачальник, основатель и первый президент Турецкой Республики. — Прим. ред.).
1921 год Назым Хикмет и его близкий друг Вааля Нуреддин (турецкий писатель, журналист, переводчик, автор книги «Сквозь этот мир прошел Назым». — Прим. автора) встретят на борту парохода «Новый мир», уносящего молодых борцов за справедливость к анатолийским берегам.
За два месяца они пройдут пешком, исколесят на старой скрипучей арбе большую часть Малой Азии. Вместо цветущих романтизированных пейзажей перед глазами Назыма предстанет совсем другая картина:
…Прошли мы
Деревни — медвежьи берлоги,
Глиняные хибарки,
Поля,
Лысых гор отроги…
….
В слезящихся глазах
Больных быков
Мы слышали голос каменистых полей.
Мы видели — земля не дает
Дыханье колосьев
Деревянной сохе…
(Перевод Музы Павловой)
Он увидел, как на самом деле живет бедный и обескровленный, но не склонивший головы народ. По собственному выражению Назыма Хикмета, это путешествие «решило все»². Именно тогда в сердце юного аристократа по-настоящему зажегся огонь Анатолии и родилась та самая любовь к родине, которая есть ощущение себя плоть от плоти родной земли и кровь от крови населяющих ее людей.
Запястья в крови, зубы стиснуты, ноги босы…
И земля на ковер из шелка похожа…
Это наш рай и наш джаханнам.
Горящее в груди пламя превратит его в борца за человеческую свободу, убежденного марксиста и, в итоге, приведет в Советскую Россию — через Батум и Тифлис в большевистскую Москву — и в коммунистическую партию. А затем, уже на родине, подведет к долгим годам тюремного заключения.
В середине 1920-х годов в целях обеспечения безопасности в молодой Турецкой Республике была установлена однопартийная система. Коммунистическую партию запретили — она ушла в подполье, а ее члены преследовались официальным правительством (как и правительствами большинства государств). Призрак коммунизма маячил над буржуазным миром, увлекая идеями всеобщего равенства и братства прогрессивную молодежь и самые блестящие умы поколения. С фантомом боролись всеми доступными способами.
Назым Хикмет — деятельный, яркий, харизматичный коммунистический поэт — казался реальной угрозой власти. К его голосу прислушивались. Несколько раз Назыма заключали под стражу, выпускали, предъявляли новые обвинения в антиправительственной деятельности. В 1938 году двумя заседаниями (с разрывом в пять месяцев) военного и военно-морского трибунала поэта приговорили к 28 годам тюремного заключения за подстрекательство к военному мятежу. Его главная вина состояла в том, что он писал книги — их любили и читали люди разных сословий, в том числе курсанты военного училища. Так начались годы заточения, сопровождающиеся лишь путешествиями от одного места лишения свободы к другому: Назыма держали на военном судне, в тюрьмах Стамбула и Чанкыры, пока наконец в 1940 году не перевели в Бурсу, где он уже отбывал краткосрочное заключение в 1933 году и где на этот раз проведет в тюремной камере долгие десять лет жизни и молодости.
Конечно, бурсская тюрьма 30–40-х годов — отнюдь не филиал ГУЛАГа. Например, Хикмету разрешалось посещать термальные источники, прописанные для поддержания здоровья. Начальник тюрьмы Тахсин-бей, которого Назым всегда будет вспоминать добрым словом, позволял заключенному личные встречи с женой и матерью. По радио арестанты слушали VII Ленинградскую симфонию Шостаковича. Но самое главное — у него не отобрали возможность работать: писать, рисовать, переводить, учить, воспитывать новое поколение свободных творцов. Назым щедро и бескорыстно делился творческими секретами и знаниями с другими. В тюрьме и младшие, и старшие сокамерники почтительно называли его «отец» или «поэт-отец». Среди его бурсских учеников — один из самых известных и плодовитых турецких художников второй половины XX века Ибрагим Балабан и выдающийся писатель-прозаик и переводчик Орхан Кемаль (он напишет десятки романов и сборников рассказов, переведет на турецкий язык «Поднятую целину» Михаила Шолохова. В 1970-е годы в Турции учредят ежегодную литературную премию его имени за лучший роман. Ее лауреатами станут Орхан Памук и Зюльфю Ливанели).
За десять лет, проведенных в камере бурсской тюрьмы, Хикмет перевел на турецкий язык «Войну и мир» Льва Толстого, написал сотни стихотворений, поэм, несколько пьес. Он ни на мгновение не прекращал работать и жить: «Ведь если мы гореть не будем, так кто же здесь рассеет тьму?»
Но тюрьма — это всегда тюрьма. Невыносимо было наблюдать сквозь решетки, как изо дня в день в сумерках таят очертания гордой вершины Улудага, и ощущать, как новая весна каждый раз приносит с ветром обрывки ароматов цветущего миндаля и молодой хвои. А на подоконнике одиночной камеры стояла одинокая гвоздика, которую он выращивал в годы заключения…
В общей сложности Назым Хикмет проведет за решеткой около 17 лет. Он выйдет из тюрьмы летом 1950 года по амнистии, которая могла бы и не состояться, если бы Назым и здесь не продолжил бороться за свободу. Когда поэт узнал, что решение по закону о всеобщей амнистии откладывается, он объявил голодную забастовку, вновь готовый пожертвовать жизнью ради справедливости для сотен и тысяч таких же, как и он сам, идеологических заключенных.
Турецкая прогрессивная общественность требовала освободить коммунистического поэта. К ней присоединился хор голосов со всего мира: в поддержку Хикмета выступили Пабло Пикассо, Жан-Поль Сартр, Луи Арагон, Поль Робсон, Пабло Неруда…
На пятый день голодовки, которая в общей сложности длилась семнадцать дней, Хикмет напишет:
Братья, в Европе, в Америке, в Азии,
я сегодня далек от тюрьмы и от голода —
майской ночью лежу на лугу,
над моей головой ваших глаз ослепительно яркие звезды
и в ладони моей ваши руки, словно одна,
как рука моей матери,
как рука моей милой,
как жизни самой рука.
(Перевод Радия Фиша)
Голоса были услышаны — пришедшая к власти Демократическая партия объявила амнистию. Но тихое счастье свободной жизни длилось, увы, недолго: через год Назым Хикмет будет вынужден покинуть родную страну — ибо над ним вновь сгустились тучи и нависла угроза расправы. Ранним стамбульским утром он простится с женой и новорожденным сыном и, проскользнув мимо спящих носов неотступно следующих за ним полицейских, спустится к пристани, где его будет ждать крошечная моторная лодка. Лодочка выйдет в бурлящие воды Босфора и устремится в направлении болгарского побережья, но из-за сильных волн потеряет управление. Назыма Хикмета спасет «Плеханов» — румынское судно, по счастливой случайности проходившее тем же маршрутом по Черному морю. А меньше чем через месяц в небе над Внуковским аэродромом заблестят стальные крылья — поэт прилетит в Советский Союз.
Старый москвич
«Пока к тому месту, где мы стояли, подруливал самолет, в котором летел Хикмет, каждый из нас молча думал о том, кого мы сейчас увидим. Полтора десятка лет в тюрьме, потом несколько месяцев под домашним арестом, потом отчаянный побег через море — как он будет выглядеть, этот вчерашний узник, который сейчас выйдет из открывающегося люка и спустится по лестнице на московскую землю?
По лестнице навстречу нам спускался высокий, красивый рыжеволосый человек. Ноги его ступали твердо и легко. Голова была чуть-чуть откинута назад, а голубые глаза полны любопытства. Достаточно было пяти минут, чтобы понять, что он приехал сюда не отдыхать, не пожинать лавры, не залечивать раны, он приехал жить, работать, спорить, драться. И только кончики пальцев, сжимающие насованные ему охапки цветов, чуть-чуть дрожали от усталости и волнения», — так поэт Константин Симонов описывает первую встречу с Назымом Хикметом в день, когда он в третий раз ступил на московскую землю.
Первые два раза поэт приезжал в столицу молодого Советского государства в 1920-е годы, тогда он прожил в Москве около шести лет (с 1921 по 1924 и с 1925 по 1928 годы) — позднее он будет вспоминать об этом времени, как об одном из самых счастливых в жизни. Он был молод, жаден до открытий и мечтал о счастье для всех. А вокруг кипел-бурлил НЭП, лилась бодрая музыка «Интернационала», кричало в рупор авангардное искусство и казалось, что стоит лишь протянуть руку… и вот она — мировая революция, а вместе с ней всеобщее братство, «чтобы в мире без России, без Латвии, жить единым человечьим общежитием», как напишет в 1926 году другой великий поэт — Владимир Маяковский.
С ним Назым Хикмет будет выступать на одной сцене и на всю жизнь запомнит этот вечер: «Тогда я впервые предстал перед русскими слушателями, которые, конечно, ни слова не понимали по-турецки. Мне было страшно читать перед ними турецкие стихи. Мне было 19 лет, и я очень колебался… Тогда Маяковский меня слегка толкнул и сказал: «Иди, выступай, турок, не бойся, все равно тебя ни черта не поймут»… И в самом деле они меня не поняли, но, конечно, аплодировали. Это были мои первые аплодисменты». Так юного турецкого поэта благословил главный «певец революции». Тридцать лет спустя Назым Хикмет, уже всемирно знаменитый литератор и общественный деятель, лауреат премии мира, станет частым гостем салона Лили Брик — главной музы Владимира Маяковского и всего русского авангарда.
А бурлящая Москва 20-х запомнится учебой в КУТВе (Коммунистический университет трудящихся Востока — с 1922 года им. И.В. Сталина. — Прим. ред.), собравшем под своей крышей прогрессивную интернациональную молодежь из разных концов света, ночными посиделками у костра в Удельной, где студенты проводили летние каникулы, новаторским театром Мейерхольда и личным знакомством с режиссером-визионером, спектаклями Станиславского, Вахтангова, Таирова, работами Эйзенштейна… и даже попыткой создания собственного театра с говорящим названием «МЕТЛА», чтобы выметать прочь с драматической сцены жизни пережитки старого. («МЕТЛА» просуществует всего полгода, но опыт театральной работы окажет существенное влияние на творчество Хикмета-драматурга.)
И вот Москва вновь стала его домом — на этот раз последним. Но времена изменились: вокруг вместо пассионарного коммунистического братства блистало торжество позднего сталинизма. Не привыкший к правилам игры по-советски, не принимающий лицемерия в любом проявлении, ибо «не бывает лжи во спасение истины, бывает лишь ложь во спасение лжи», Назым заявил во всеуслышание на банкете, что «расскажет товарищу Сталину как коммунист коммунисту, сколько его безвкусных портретов выставлено»³. Но такой возможности не представилось — после этих слов (или по какой-то другой причине) Иосиф Виссарионович отказался встречаться с турецким поэтом. Дерзкое высказывание сошло Назыму с рук — он был иностранцем, слишком известным и влиятельным в мировом коммунистическом сообществе, и он был нужен Советскому Союзу, чтобы представлять государство на международной арене. Поэтому Хикмета не трогали, когда он демонстративно возвращал кремлевские пайки, вслух произносил табуированное имя Всеволода Мейерхольда и даже когда открыто поддержал опального Михаила Зощенко, пригласив писателя на премьеру своего спектакля.
Много лет спустя Евгений Евтушенко поведает историю о том, как однажды, когда за окнами уже стучала капель «хрущевской оттепели», в Переделкино на дачу к Назыму неожиданно приехал его бывший шофер, рухнул на колени и покаялся в том, что несколько лет назад Берия поручил ему ответственное спецзадание — «убрать» Назыма Хикмета как человека, готовящего покушение на товарища Сталина. Назым выслушал и спокойно ответил, что знал: «…догадывался, чувствовал», — а потом добавил — «Ты ни в чем не виноват. Это хорошо, что ты пришел и рассказал, но я это знал. Я тебя люблю, спасибо тебе, ты хороший человек». И подарил какой-то даже платок»⁴. НКВД не успеет осуществить зловещий план — вождя вскоре не станет, а всесильный Берия сперва будет слишком поглощен борьбой за власть, а затем арестован и расстрелян. Назым же напишет стихи. Их не захотят включать ни в один его сборник…
Однажды утром исчезли
Его сапоги с площадей,
Его тень над деревьями,
Его усы из нашего супа,
Его глаза из наших квартир.
И тысячетонная тяжесть из камня, из бронзы, из гипса, из папье-маше
Свалилась с нашей груди.
(Перевод Радия Фиша).
На своей второй родине Назым продолжил вечную борьбу за истину и человека, не изменяя золотым жизненным правилам — слушать «разум, бьющийся в груди»⁵, жить, возвышая степи и не унижая горы. А сверху на него все время подозрительно косились, как на иностранного гостя, приехавшего известно куда со своим «семавером» (от турецкого semaver — самовар. — Прим. автора). И когда он, наконец, получит советский паспорт и гражданство, то с гордостью скажет, что теперь никто не сможет упрекнуть его в том, что он вмешивается в дела чужого государства и народа. Он и правда не чувствовал себя гостем, всегда был благодарен советским людям, любил Москву, с гордостью называя себя «старым москвичом». Он имел на то полное право, проведя здесь треть жизни (18 лет), обретя признание, друзей и последнюю большую любовь. Но тоска по родине — по турецкой земле и стамбульским ветрам — тем не менее продолжала свербить в сердце невынутой занозой.
Последние одиннадцать лет Назым Хикмет прожил в Москве в доме № 6 на 2-й Песчаной улице с видом на тихий, уютный сквер. Одно из его последних стихотворений заканчивается словами:
Я жил в этом дворе и был очень, очень счастлив,
Долгой жизни вам, люди с моего двора!
(Перевод Давида Самойлова)
Легенда о любви и не только
Театр пришел в его жизнь рано. Первые воспоминания — из детства, как они вместе с дедом Мехмедом Назымом-пашой шли по сумеречным улицам Ускюдара смотреть представления старинного турецкого теневого театра. Годы спустя резные фигурки Карагеза и Хадживада — неизменных героев представлений — будут украшать окна московской квартиры. Корни народного театра прорастут в драматургию, точно так же, как и мелодика народной поэзии прольется в ритме его стиха.
Значительное влияние на пьесы Хикмета и его понимание театра окажет теория Бертольда Брехта и, конечно, экспериментальное искусство и школа Всеволода Мейерхольда, которого он всегда будет звать великим мастером.
За всю жизнь, по его собственным словам, Назым сочинил более тридцати драматических произведений. Некоторые с течением времени будут переписываться, дополняться, видоизменяться, обретать новые названия. У каждой пьесы будет своя судьба. Одни с триумфом пройдут по мировым сценам и на долгие годы задержатся в репертуаре театров, другие окажутся под запретом — их снимут по идеологическим соображениям едва ли не сразу после премьеры. Третьи, увы, так и не будут поставлены, а четвертые и вовсе не сохранятся даже в печатном и рукописном формате… Такая участь постигла многие произведения Назыма — но он никогда не сожалел об утраченных рукописях. Наверное, в глубине души понимал, что пока не погас бьющийся в груди огонь, он всегда сможет создать что-то новое.
Турецкая сцена познакомится с драматургией Хикмета в постановках молодого режиссера Эртугрула Мухсина, ставшего впоследствии одним из основоположников современного театра Турции и выдающимся кинематографистом (он снимет первый в истории Турции цветной полный метр — Halıсı Kız, 1953). Мухсин в 1920-х годах тоже жил в Москве, посещал студию Мейерхольда и знакомился с системой Станиславского. Вернувшись на родину, он впервые покажет турецкому зрителю «Вишневый сад» Чехова и «На дне» Горького.
А на советской сцене пьесы Назыма ставили Юрий Завадский, Борис Голубовский, Виктор Коммисаржевский, Валентин Плучек… Последний станет режиссером печально знаменитого спектакля «А был ли Иван Иванович?». После оглушительного успеха на премьере пьесу сразу уберут из репертуара Театра сатиры — слишком остро в ней были расставлены идеологические акценты, высмеивалась бюрократическая машина и обличался образ авторитарного руководителя. К такой сатире партийная верхушка еще не была готова. Решающие подписи за снятие спектакля поставили кандидаты в члены Президиума ЦК КПСС — Леонид Брежнев и Екатерина Фурцева.
Но зато следующая работа Валентина Плучека станет наградой за произошедшее с «Иваном Ивановичем». В 1959 году Театр сатиры выпустил спектакль «Дамоклов меч» по одноименной пьесе. Музыку к постановке написал молодой композитор Родион Щедрин. Среди исполнителей главных ролей были Вера Васильева и Анатолий Папанов. Спектаклю сопутствовал громкий успех — это был тот редкий случай, когда в стройном едином голосе сошелся зритель, критик и партийный начальник. Пьеса надолго обосновалась в репертуаре театра, ставилась на разных сценах (в общей сложности было осуществлено около 30 постановок) и выдвигалась на Ленинскую премию 1961 года.
Назым говорил, что у «Дамоклова меча» — счастливая судьба. Но вершинами своего драматургического творчества он считал другие работы и как однажды сказал: «Сам я, пожалуй, горжусь только двумя — «Иосифом Прекрасным» и «Легендой о любви»⁷. Обе пьесы были написаны в 1948 году в бурсской тюрьме. Удивительно, какие яркие, полные бьющей через край жизни произведения рождались в период заключения — то звучал гимн свободе, жизни, подвигу и любви.
«Легенда о Любви» (в оригинале полное название пьесы «Ферхад, Ширин, Мехменэ Бану и вода Железной горы», в Турции вышла под названием «Ферхад и Ширин». — Прим. автора) была задумана на одиннадцатом году заключения. Как и его герой, сражающийся с камнем Железной горы, Назым десять лет пробивал тюремные стены свободолюбивым стихом. Любовь помогала ему выстоять, она была смыслом существования — любовь к женщине, к матери, родине, свободе, человеку и человечеству.
За основу пьесы писатель взял старинный сюжет и по литературной восточной традиции вслед за Низами, Навои и безымянными сказителями, передающими легенду сквозь века, из поколения в поколение, сочинил собственную историю. В ней он отразил всеобъемлющее понятие Любви. Это самая поэтичная пьеса Хикмета-драматурга. И, наверное, на сегодняшний день самое известное его произведение для театра — оно выдержало множество постановок, было экранизировано («Любовь моя, печаль моя», советско-турецкий фильм 1978 года режиссера Аждара Ибрагимова. В главных ролях: Тюркан Шорай, Алла Сигалова, Фарук Пекер, Армен Джигарханян. — Прим. ред.).
Но своей вершины пьеса достигла именно в музыкально-пластическом воплощении. С этим соглашался и Назым, высоко оценив и спектакль, и выразительную силу балетного искусства: «Мне очень хотелось принять участие в жизни балетного театра. Не потому, что я умею хорошо танцевать. Меня привлекают условные формы балетного искусства, открывающие возможность для глубоких художественных обобщений. <…> День, когда Ариф Меликов сказал мне, что он хочет писать балет «Легенда о любви» был для меня радостным днем. И то, что я увидел сегодня на репетиции, подтвердило, что я радовался не напрасно. <…> И композитор, и балетмейстер Юрий Григорович — молодые еще люди — с удивительной глубиной постигли философский смысл старой легенды. Моя пьеса шла на разных языках в разных странах, но больше всего меня удовлетворило то, что я увидел в балете»⁸.
В 1965 году спектакль перенесли на сцену Большого театра, где главные партии блистательно исполнили Майя Плисецкая (Мехменэ Бану), Марис Лиепа (Ферхад) и Наталья Бессмертнова (Ширин). Но премьеру в Большом Назым уже не увидит. Увы, будет не суждено воплотиться и его мечтам о новых постановках в музыкальном театре, а ведь он очень хотел сделать вместе с Григоровичем и Вирсаладзе балет по пьесе «Иосиф и его братья». А Майя Михайловна Плисецкая в аннотациях к фотоальбому «Ave Майя» годы спустя напишет: «…Хикмет написал либретто балета-притчи «Золотая рыбка», предназначавшегося для меня. Увы, дирекция Большого театра, усмотрев в идее некие намеки на нашу общественную систему, загубила замысел на корню. Как жаль!⁹»
И очень жаль, что сегодня пьесы Назыма Хикмета практически не идут на российской сцене. Пока нам остаются только легенды — «Легенда о любви» и легенда о голубоглазом дэве, о человеке человечества, который до конца верил в то, что «красные гвоздики обязательно зацветут, свобода будет торжествовать, а хлеба будет всегда в достатке»¹⁰. И Ферхад непременно пробьет Железную гору.
P.S. На своей родине, в Турции Назым Хикмет уже давно превратился в народную легенду — его строки высечены на тротуаре извилистых стамбульских улиц, его книги смотрят с книжных полок разноцветными обложками и стихи звучат со сцены, подхватываемые тысячами голосов. В 2009 году поэту посмертно вернули турецкое гражданство.
А в Москве на фасаде дома, где он был очень счастлив, весит мемориальная доска, районная библиотека на соседней улице носит его имя. В 2023 году Фонд культуры и творчества имени Назыма Хикмета, сохраняющий в России наследие поэта, открыл в библиотеке Культурный центр и Мемориальную комнату Назыма Хикмета.
Над могилой поэта на Новодевичьем кладбище стоит скульптура работы Николая Силиса и Владимира Лемпорта — на камне возвышается силуэт человека, устремленного вперед, навсегда «оставшегося сильным и веселым, человечным, открытым добру»… и написано одно слово — Nazım…
Текст: Екатерина Борновицкая
1. К. Симонов, «Истории тяжелая вода»
2. А. Бабаев, «Назым Хикмет»
3. С. Волков, «Диалоги с Евгением Евтушенко»
4. Там же.
5. Р. Фиш, «Назым Хикмет»
6. К. Симонов, «Истории тяжелая вода»
7. А.К. Сверчевская, «Известный и неизвестный Назым Хикмет»
8. Газета «За советское искусство» от 21 марта 1961 года
9. (Аннотации к альбому Ave Майя, РГАЛИ, Фонд № 3266, опись 1, ед. хр. 121)
10. Евгений Евтушенко
Автор благодарит сотрудников Библиотеки №24 Культурного центра им. Назыма Хикмета Наталью Кравченко и Евгению Новикову за теплое отношение и помощь в поиске материалов для статьи.