В День филолога углубляемся в языковые тонкости. В последние месяцы вопрос чистоты русского языка звучит особенно остро: как будто само время и, конечно, закон обязывают отказаться от лингвистических заимствований и заменить их исконно русскими эквивалентами. Но так ли все однозначно? И как сложившаяся ситуация может повлиять на язык танцевальной критики?
Разбирает ситуацию на основе исторических примеров в контексте развития русского балетоведческого (и не только) языка наш колумнист Тимофей Пименов.
1 марта 2026 года в силу вступил Федеральный закон о «Защите русского языка», обязывающий бизнес использовать русский язык как основной в публичной информации, на вывесках, ценниках, в рекламе и интернет-ресурсах. Равнодушных будто бы не было.
Несмотря на размытость формулировок, сама идея закона ясна: не пишите «open» там, где имеете в виду «открыто». В случаях же, где иностранного слова не избежать, потрудитесь изобразить его кириллицей, а не латиницей (контемпорари вместо contemporary).
Тем не менее такие простые в исполнении и логичные по своей природе предписания вызвали безутешный ураган общественного недоумения. Шутки, граничащие с реальным ужасом, на тему «Слава Штанам» вместо Gloria Jeans и «Дикие ягодки» вместо Wildberries звучали повсюду. Даже от тех, кто понимает, что существует разница между «вау-эффект» от видеоролика в разговоре с подружкой и «вау-эффект» от поступка Петруши Гринева в школьном сочинении по литературе.
Для того чтобы ответить на вопрос о нужности заимствований в языке балетной критики, необходимо понять, какое значение заимствования играют в национальном языке вообще. Потому что нет ничего свойственного человеческому языку, что не отразилось бы на сферах его употребления.
Жаловаться на обилие заимствований в русском языке начали давно. Тем более на чрезмерное количество англицизмов (заимствований из английского) и позднее американизмов (заимствований из американского варианта АЯ). Посмотрите, мы снова сталкиваемся с термином «заимствование». Без них действительно не обходится процесс лексического развития ни одного языка. Везде, где имеется языковой контакт, происходят языковые заимствования. Кроме того, это естественный способ пополнения лексической системы языка. Нужно понимать, что ВСЕ СЛОВА, кроме исконно русских и новообразованных от них, в нашем языке — заимствованные, то есть пришедшие из других языков в разные периоды истории. Да-да, «панталоны, фрак, жилет, всех этих слов на русском нет» [ЕО 1 — XXVI] 1831г.
О том, что процесс заимствования очень продолжителен и включает в себя разные уровни освоения слова, я достаточно подробно писал в статье «Pirouette или пируэт». Здесь лишь напомню, что только время способно показать, какое слово прочно вошло в лексический состав языка и уверенно в нем обосновалось, а какое не прижилось и, просуществовав незначительный промежуток, забылось как ненужное. В этом свете становится важно понимать разницу между заимствованным словом, которое просуществовало долгое время в языке и стало его неотделимой частью, и заимствованием-неологизмом. Неологизм — новое слово, совсем недавно вошедшее в языковую практику носителей и в большинстве случаев не зафиксированное в толковых словарях.
Если взглянуть на употребление заимствований, в частности англицизмов, в русской балетной критике с начала XX века до наших дней, то мы увидим, что процесс этот закономерно накалялся.
Обратимся к фрагменту статьи «Священнодействие танца» Акима Волынского, написанной в 1911 году: формально — это рецензия на «Лебединое озеро» с участием Тамары Карсавиной. Вот как он пишет об исполнительницах:
«Когда на сцене кружатся такие могучие таланты, как А.П. Павлова и Кшесинская, такая идеальная классическая балерина, как Трефилова, когда Преображенская с величайшим чувством ритма отдается немой музыке пластических движений, пред нами встает явление танца в его действительном величии».
Или вот как критикует драматизацию балета и совсем юного Михаила Фокина:
«Так называемая драматизация балета, в современном смысле этого слова, элементарном и плоском, должна гибельнейшим образом отразиться на том, что есть в нем самого яркого и гениально-вечного — на фантастике его форм... Такие, например, драматические балеты, как «Эвника», как «Египетские ночи» молодого, но уже грубо и непросвещенно раздутого балетмейстера Фокина... представляются вещами в высшей степени заурядными и малоталантливыми именно потому, что в них нет самого главного, самого нужного, зыбкой игры, волшебной красоты балетной формы».
Вы можете заметить, что никаких чужеземцев, выпячивающих из стройного потока изящной русской речи будто нет и быть не может. Но так оно лишь отчасти. То, что сегодня нам кажется неологизмами-англицизмами (вайб, дедлайн, онлайн), просто не существовало в реалиях первой трети и вообще всей первой половины XX столетия. Тем не менее Аким Волынский не ограничивается использованием исключительно славянизмов: сцена, ритм, элементарный, фантастика — все эти слова являются заимствованиями своего времени из европейских языков. Другое дело, что их внешний облик, грамматическая согласованность, уместность, звучность — все это свидетельствует о высочайшем уровне их освоенности ко времени употребления.
Если пробежаться по истории возникновения англицизмов в русском языке, мы увидим, что процесс этот берет начало еще во времена правления Ивана Грозного, при котором начинают активно развиваться англо-русские торговые отношения. Сэр, мэр, лорд — это в русском языке уже со второй половины XVI века.
В Петровскую эпоху расширяются и укрепляются отношения с европейскими государствами, в результате — поток новых предметов, явлений, понятий, а значит, новых слов и заимствований: катер, шквал, милорд — все в русском языке уже с начала XVIII века.
А с конца XVIII века дворянские семьи начинают обзаводиться домашними преподавателями из Англии и поток русских путешественников на Британские острова значительно вырастает, а с ним и английские заимствования: аврал, стандарт, стоп, бифштекс, джин, пудинг, ром — длиннющий список. В первой половине XIX века русский язык узнал, что такое комфорт, лабрадор и бокс. Во второй половине — горилла, плед, пиджак и сноб.
Таким образом, тенденция к использованию все более новых слов, взятых из-за рубежа, усиливается с появлением необходимости освещать то, что за этим рубежом происходит. Если изучить программную статью самого некогда критикуемого Михаила Михайловича Фокина, впервые опубликованную в 1931 году, где он рассуждает о модернистическом танце, то кроме поминутно всплываемых словообразований от основы модерн (модернизм, модернистский, модернистический, модернисты и даже многократно повторяемый феминитив: «смотрите на меня, какая я оригинальная, какая я модернистка!»), мы встретим блестящие перлы:
«Когда Маргарита Вальман, приехав в Америку пропагандировать искусство Мери Вигман, говорила о своей учительнице, она называла ее Dark Soul — мрачная душа».
«Танец может быть очень сложным по форме, виртуозным или очень простым, но чувство позы, владение телом, разнообразием ритмов… все это надо преодолеть ранее, чем переходить к Creative dance и free impulse».
«Важно одно, чтобы было признано, что она модернистка, что ее искусство up to day».
Невозможно не обратить внимание на такое смелое внедрение иностранной лексики в русский текст. Написание данных слов и выражений на английском языке свидетельствует об очень важной детали — их полнейшей неосвоенности русским языком на момент использования. Именно поэтому автором приведены дословные переводы каждого из выражений: мрачная душа, творческий танец, свободный импульс. То, что существовало в то время в английском языке как устойчивое сочетание с закрепленным значением (подобно термину), невозможно было передать средствами русского языка даже с помощью перевода, поскольку русские эквивалентные словосочетания не отсылали к тем же понятиям, что английские.
Кроме того, обратите внимание, что creative в середине XX столетия переводится именно как творческий. Понятие креативный уверенно войдет в русский язык только в начале следующего века.
А вот использование английской идиомы up to day, означающей «современный», «в ногу со временем», немного вышло из-под контроля, поскольку оригинальное выражение выглядит up to date — и это своего рода замечательный пример того, почему использование иностранных выражений, особенно тех, которым в родном языке существуют достойные альтернативы, может быть неоправданно и опасно.
Еще стремительнее англицизмы начинают проникать в русские тексты со второй половины XX века. Статус английского как языка международного общения вам о чем-нибудь говорит? А глобализация? В 80-е годы отечественная журналистика уже знала, что такое джаз-танец и поп-культура, в 90-е — фешен, сленг, бизнес.
«Для воспитания современного артиста балета необходимо хотя бы элементарно освоить основы джаз-танца». К. Сергеев 1982 («Балет»)
«Заводной, саркастичный, «кусачий» взгляд на «Святой город Иерусалим», его противоречивых граждан, смесь иврита с американским бизнес-сленгом, противостояние востока и запада, генерала и поп-звезды, религиозного фанатика и трансвестита — все смешалось, закрутилось, понеслось безостановочно…» И. Лейна 1999 («Балет»)
Нулевые — это время развитие компьютерных технологий, всемирной паутины, космический рост скорости распространения информации. В языке театральной журналистики заблистали флешбэки, contemporary dance, guest-star:
«От событий современности (обморока старушки, ее госпитализации, двухактного лежания под капельницей и слабого пожимания руки любимого в финале) эти флешбэки отделяет железный занавес». Т. Кузнецова 2006 («Коммерсантъ»)
«Искусство contemporary dance не отражает реальной действительности, оно передает лишь чувственный мир человека в его взаимоотношении с миром внешним…» Т. Вольфович 2004 («Балет»)
«Апогеем дамского бунта стало нашумевшее «чаепитие у Иксанова» в апреле: восемь солисток пришли к гендиректору выразить протест против приглашения Дианы Вишневой в качестве guest star («приглашенной солистки»). Т. Кузнецова 2006 («Коммерсант»)
Слово «импульс» сегодня мы запросто встретим не просто в тексте — в названии статьи или целого журнала, без пометок и сносок — слово как слово. А вспомните, как почти сто лет назад о «free impulse» писал Фокин. Вспомните, как «creative» объяснялось через «творческий». Необратимость и естественность протекающих процессов очевидна, но их всевозрастающая скорость вызывает оправданные беспокойства.
Количество англицизмов в русском языке на сегодняшний день продолжает только увеличиваться, поэтому и отношение к ним особенно болезненное, и внимание — усиленное. С одной стороны, знание иностранных слов всегда являлось показателем образованности и культурности, с другой стороны, не все заимствования полезны.
Передо мной лэптоп (англ. laptop), на худой конец компьютер (англ. computer), который подключен к вай-фаю (англ. Wi-Fi), чтобы открылся браузер (англ. browser). Обходиться без этих слов могут лишь те, кто обходится без названных ими явлений.
Меж тем такие слова, как прайм, челлендж, кейс, фейк почти всегда имеют русские эквиваленты. Хороший автор должен уметь почувствовать разницу между ними и без труда отличить важное от мимолетного веяния времени… или лучше сказать «очередного тренда»?