Юлия Александровна Касенкова

Интервью: Екатерина Баева

Фото: Алиса Асланова

Юлия Александровна — старший преподаватель кафедры классического и дуэтно-классического танца Академии Русского балета А.Я. Вагановой, заслуженный работник культуры Российской Федерации. Мы поговорили о ее пути к преподаванию и видении профессии балетного педагога.

Юлия Александровна, как вы приняли решение стать педагогом?

Когда я поступила на педагогический факультет, в 29–30 лет, я еще была солисткой Мариинского театра и рассматривала профессию педагога как вариант на будущее. Совершенно неожиданно меня одновременно пригласили: Фарух Рузиматов — репетировать сольный репертуар в Михайловском театре, и Алтынай Асылмуратова — взять первый курс в Академии Вагановой. Я тогда честно сказала ей, что еще много танцую и мне не хотелось бы бросать детей на время гастролей. Так, в 2010 году, сразу после окончания педфака академии (с отличием), я начала репетировать с артистами в Михайловском театре — это был мой первый педагогический опыт. Мне шли навстречу и находили удобное время для репетиций, учитывая, что я еще сама танцевала в Мариинском. Затем Андриан Фадеев предложил мне работать с солистами в Театре Якобсона — это был интересный творческий период.

А моя работа в академии началась позже, в 2013 году, когда Марина Александровна Васильева убедила меня взять группу иностранных учащихся для подготовки к концерту. Параллельно я оставалась репетитором и в Михайловском, и в Театре Якобсона. В октябре этого же года руководить академией стал Николай Максимович Цискаридзе. Я очень волновалась, оставалась иногда до полдесятого вечера репетировать с детьми. И после того концерта Николай Максимович предложил мне вести класс.

Что убедило вас согласиться?

Под конец карьеры у меня случилась серьезная травма: разрыв передней крестообразной связки коленного сустава. И хотя я восстановилась, танцевать стало сложнее. Шел мой 21-й сезон в театре. Я понимала, что совмещать будет трудно, поэтому приняла решение и сообщила Юрию Валерьевичу Фатееву, что заканчиваю карьеру и перехожу работать в свою альма-матер. Он пожелал мне удачи.

Вы не думали остаться педагогом в театре?

Моим последним педагогом в театре была Галина Петровна Кекишева, ученица Вагановой, хранительница петербургского стиля, а до нее — Нинель Александровна Кургапкина, тоже великолепный педагог, мастер, и тоже ученица Вагановой. Галина Петровна говорила мне, что хотела бы, чтобы я впоследствии стала репетитором в театре, и даже в конце моей карьеры предлагала давать за нее уроки. Мне была очень приятна ее вера в меня, но тогда я не решилась. Безусловно, работать в театре — большая честь, но моей судьбой стала работа в академии.

Чем отличается работа со взрослыми в театре и в академии с детьми?

Оглядываясь на свой опыт, признаюсь: со взрослыми артистами работать легче. Они уже прошли серьезный отбор. У всех есть огромное желание работать, совершенствоваться; их не надо дополнительно мотивировать. Все солисты — способные и целеустремленные люди. Работать с ними — это интереснейший творческий процесс, поиск, полная отдача и погружение. Работая над партией, ты видишь потом конкретный результат на сцене и сам получаешь невероятный творческий заряд, если все проходит хорошо. Конечно, это тоже огромная ответственность: все они взрослые люди со своим мнением и видением.

Школа — это другая грань профессии. У тебя может быть большой класс: кто-то способный, кто-то нет, кто-то более ленивый, у кого-то проблемы со здоровьем — но ты всех должен научить, как грамотно исполнять движения. Важны академическое исполнение, техника, постановка корпуса, рук, головы, музыкальность. Каждый год завершается экзаменом, каждый раз новым. И это тоже сложный процесс — придумать интересный экзамен, отточить его с детьми, уложив в один час полностью программу этого класса и продемонстрировав достойное качество исполнения.

В театре ты можешь работать с одним артистом годами или вообще всю творческую жизнь, а в школе каждые два-три года все начинается сначала, когда ты берешь новый класс. Это очень скрупулезная работа, которая требует много терпения. К каждому ребенку нужно подобрать свой ключик, чтобы добиться максимального результата.

В академии всегда был такой подход к ученикам? За последнее время что-то изменилось?

Мне кажется, по сравнению с нами, сейчас дети более свободные. Мы были фанатичны: для нас балет был всем. Каждое замечание педагога воспринималось как подарок: главное — чтобы на нас обращали внимание! А после всех уроков и репетиций мы бежали в театр и с упоением смотрели балетные спектакли до позднего вечера. Сейчас, конечно, тоже есть такие же преданные делу дети, но в целом если что-то не получается, они спокойно рассматривают другие варианты карьеры. Таких, для которых балет — это жизнь, не так много, но, слава богу, у меня были такие ученики.

Кого из учеников вы вспоминаете с особой теплотой?

Все ученики — это мои дети. Особенно дорог, конечно, первый класс, который я вела. Это была большая ответственность: сразу второй курс, и там, кстати, учились Маша Ильюшкина и Алена Ковалева — балерины, которые как раз живут балетом. Я была счастлива с ними работать. Также дорожу теплыми отношениями с Ярославной Куприной — она солистка Большого театра и одна из любимейших моих учениц, очень верю в нее.

Насколько высока нагрузка у ребенка в академии?

Конечно, это высокая физическая нагрузка, и она рассчитана на то, чтобы из академии вышли профессиональные артисты балета, готовые к такой же высокой нагрузке в театре. Система примерно такая: каждый день — полтора часа урок классического танца, потом два раза в неделю практика, также чередуются два раза в неделю уроки дуэтного танца, уроки характерного танца и уроки актерского мастерства по полтора часа. У выпускников дополнительно — исторический танец, до пятого класса — танец модерн, а в старших классах еще каждый день репетиции и подготовка к спектаклям. Они освобождаются около семи. Так всегда было заведено. Например, мой педагог старших классов Инна Борисовна Зубковская любила репетировать сразу после урока, не вечером. А мой педагог средних классов Людмила Валентиновна Ковалева, несмотря на то что у нее четверо детей, давала нам каждый день дополнительные занятия с 17:30 до 20:30. Урок тоже раньше был в 9:20 — а она с нами начинала в 8:45. Наверное, я только тогда, готовя с Людмилой Валентиновной вариации из классического репертуара, впервые поняла, что хочу быть танцовщицей, что это мое.

Что такое методика Вагановой сейчас?

В первую очередь, это колоссальная, очень грамотно выстроенная система формирования профессионального артиста балета, где все движения разучиваются поступательно.

Сейчас из-за репертуара и требований балетмейстеров структура, конечно, немного меняется. Например, в пятом классе уже два раза в неделю идет адажио на пальцах, чтобы дети привыкали, лучше понимали, как стоять на ногах и чувствовать баланс, готовились к дуэтному танцу. Также девушки начиная с первого курса регулярно исполняют и экзерсис у палки, и весь раздел прыжков в пальцевых туфлях. То есть что-то меняется, дорабатывается, модернизируется во имя лучшего качества исполнения.

Есть ли какое-то движение в сторону усложнения техники?

Методически — нет, количественно — бывает. Мы все видим, что идет гонка за количеством пируэтов: женщины делают двойные фуэте, а мужчины — тройные содебаски. Это очень сложные технические элементы, и, наверное, у артистов есть спортивный интерес сделать что-то такое, что никто до них не делал. Дети, конечно, это видят и стремятся повторить. Мы как педагоги все равно смотрим на возможности ребенка: лучше два чистых пируэта, чем три-четыре косых-кривых. Все-таки мы боремся за чистоту исполнения, красоту и академизм.

А вот, кстати, что такое академизм? Вот этот таинственный петербургский стиль?

Академизм — это понятие не только петербургского стиля. Это — чистое, эталонное исполнение, строгое следование правилам классического танца.

Эталонное — это как где?

Для меня это, конечно, как в Петербурге. Это элегантное, благородное, одухотворенное исполнение. Главная черта петербургского стиля, на мой взгляд, — это очень пластичный, «дышащий» верх, певучий корпус и выразительные, говорящие руки. Знаете, мне запомнился один момент из аспирантуры. На первой лекции по балетоведению Аркадий Андреевич Соколов-Каминский спросил нас: «Скажите, пожалуйста, как вы считаете, кто лучше всех из русских классиков сформулировал, что такое балет?» Я ответила не задумываясь. Вот вы как считаете, кого я назвала?

Пушкина?

Конечно. «Душой исполненный полет», — вот что для меня балет. Техника служит для того, чтобы как можно лучше передать образ, чтобы спектакль запал зрителю в душу. Вот к чему стремится наше искусство.

Если балерина оканчивает Академию имени Вагановой и уезжает в Москву, как, например, Алена Ковалева или Мария Кошкарева, в ней остается эта петербургскость или смывается со временем? Если да, то как ее распознать?

Алена работает с петербургским педагогом Ольгой Ивановной Ченчиковой. В Алене есть одухотворенность, присущая петербургским балеринам, но при этом и мощь, сила, энергия, большой прыжок и хорошее вращение, более присущие московским. Можно сказать, что она вобрала в себя лучшие качества обеих школ.

Что вы, как педагог, в первую очередь замечаете в детях?

Первым делом отмечаю фактуру, пропорции, внешность. Насколько хороши для балета длина ног, шеи, рук. Когда начинается урок, уже видны данные: стопа, прыжок, шаг, гибкость. Для меня также очень важны музыкальность, восприимчивость и работоспособность: как запоминают комбинации, как работают над исправлением ошибок, координация, логика. Бывают способные дети, но ленивые, зажатые или плохо воспринимающие информацию. А бывает, у ребенка меньше данных, но он так скрупулезно работает, что в итоге может даже сделать рывок быстрее, чем его более способные одноклассники.

Можно ли трудолюбием компенсировать недостаток данных или таланта?

Полностью — нет. Как ни крути, к нашей профессии не все способны. Данные очень важны, если их совсем нет, начинаются проблемы со здоровьем. Нужна подвижность бедра, выворотность, эластичная стопа — очень много факторов. Конечно, «балетная внешность» также играет роль: чтобы ученика потом взяли в театр, чтобы он был востребован, чтобы не зря учился столько лет. Хочется, чтобы дети, которые оканчивают академию, были счастливы в профессии.

На ваш взгляд, какие человеческие качества, помимо профессиональных, воспитывает в учениках академия?

Дисциплину, выносливость, любовь к творчеству, целеустремленность, силу воли и закаленный характер! Артисты балета должны быть очень сильными, в том числе психологически. Каждый спектакль — это ответственность и поэтому волнение. Каждый спектакль — для всех, но особенно для солистов — это экзамен, и ты каждый раз должен доказывать, что ты настоящий артист.

Что вы можете сказать будущим или нынешним артистам, которые прочитают этот текст?

Всем своим ученикам я хочу сказать, что я их очень люблю и желаю им счастья и интересной творческой судьбы. Я желаю и детям, и артистам всегда работать над собой, никогда не останавливаться на достигнутом, никогда не быть полностью довольными собой, всегда стремиться расти. Я желаю детям ходить в театр, смотреть живые спектакли с хорошими исполнителями, чтобы заряжаться их искусством и черпать вдохновение. Желаю всем наслаждаться прекрасным искусством балета и посвящать себя творчеству полностью, без остатка.

Все-таки без остатка?

Все-таки без остатка.