Моя задача — сначала распознать их нутро самому, а потом помочь им понять себя.
Итервью: Ольга Угарова
Фото: Алиса Асланова
Доцент академии А.Я. Вагановой Валерий Евгеньевич Сергеев пришел преподавать актерское мастерство на улицу Зодчего Росси после 18 лет службы в Театре Леонида Якобсона «Хореографические миниатюры». Выпускник Пермского хореографического училища, он попал в кузницу ленинградского новатора в юности, а теперь без малого 40 лет передает свой опыт и знания будущим заслуженным и народным артистам. Среди его учеников — Ульяна Лопаткина, Диана Вишнева, Слава Самодуров, Андриан Фадеев, Екатерина Кондаурова и многие другие звезды балетной сцены.
Вы окончили педагогический факультет Академии Вагановой (тогда ЛАХУ. — Прим. ред.) в 1980 году, преподаете с 1989-го. Но на педагогов актерского мастерства не учат. Что привело Вас именно в эту сферу?
Меня пригласил Константин Михайлович Сергеев. Тогда, в 1989 году, я уже вышел на пенсию как танцовщик, и он предложил мне роль ассистента на своих уроках. В основном работу вел я, но, скажу честно, мне было неизвестно, чему и как учить.
Как же Вы справлялись?
Мы много беседовали с Константином Михайловичем, от него я получил первые азы, а общий наказ звучал следующим образом: «Давай им якобсоновский репертуар». Так у нас все и складывалось.
Благодаря материалам Леонида Якобсона?
Да, я примерял произведения Якобсона на тех, кто был передо мной. Все было похоже на класс-концерт. Теперь я знаю, чему нужно учить на первом году обучения по актерскому мастерству, и это точно не концертно-производственная практика. Наши классы — настоящая монотонная учеба, требующая большого терпения и от педагога, и от учеников, которые обязаны сначала многому научиться. А я, естественно, тогда не знал, какой необходим подход, и гнал знакомый мне репертуар.
Как реагировали первые ученики?
Прекрасно. Это был очень талантливый класс, в котором учились Катя Галанова, Мария Вахрушева, Ульяна Лопаткина, Настя Василец и другие одаренные ребята. Даже при том, что сейчас я иначе преподнес бы предмет, все же их индивидуальность была раскрыта. Когда я ставил «Кумушек» Якобсона, Ульяна проявила себя как настоящая комическая, гротесковая актриса, а позже, на последнем году обучения, как драматическая — уже в роли Фригии из «Спартака», разумеется, тоже Якобсона. Конечно, потом в театре она постепенно стала мастером, но опыт наших уроков дал ей понимание того, что она делает, и повлиял на сценическое присутствие.
Когда Вы стали самостоятельным педагогом?
Классы перешли ко мне, когда не стало Константина Михайловича. До этого я работал под его крылом: он направлял, давал структуру, подсказывал правильные нюансы. Позже оказалось, что есть и методические предписания, которые составила Татьяна Ивановна Шмырова. Она сформулировала принципы, цели и задачи предмета «Актерское мастерство» в хореографическом училище.
В чем главная ценность ее труда?
Детальное описание всего того, что нужно делать на первом, втором и третьем году обучения. Там много важной информации посвящено нашей главной миссии — готовить артистов балета для работы в академических театрах с академическим репертуаром. Наши ученики должны знать условные жесты, которые присутствуют в классических балетах — в «Жизели», «Лебедином озере», «Спящей красавице» и так далее. Без этого никуда. И в пособии Татьяны Ивановны разобраны этапы, по которым нужно постепенно вводить в предлагаемые обстоятельства, а потом учить в них действовать.
Как вырабатывалась Ваша собственная манера преподавания? Это синтез личного опыта и общей методики?
Я всегда стремился помочь ученикам раскрыть индивидуальность. Без этого невозможно начать работать в полную силу. Они должны почувствовать свою внутреннюю особенность и то, к чему предрасположена их природа. Кто-то, например, обладает потрясающим комическим или ярко выраженным трагедийным дарованием, но сам не знает об этом. Моя задача — сначала распознать их нутро самому, а потом помочь им понять себя. Такой подход дает возможность плодотворно реализоваться в творческой жизни.
Из чего состоит ваш урок на первом году обучения?
Ко мне приходят ученики, когда им 15–16 лет. Передо мной фактически еще совсем дети. Прежде всего необходимо избавить их от стеснения, а им сложно, потому что в наших этюдах они часто могут выглядеть, как им кажется, некрасиво. Я их учу плакать и смеяться. Кто-то начинает лить настоящие слезы. Я говорю: «Ни в коем случае!» Мне нужны техника и правильное дыхание: для того чтобы изобразить ту или иную эмоцию, ученик должен верно дышать. А смех и плач — они рядышком где-то. Когда я плачу или смеюсь, то всегда начинаю выдыхать. Вообще, дыхание — очень важный инструмент, которым сейчас практически не учат специально овладевать.
А раньше с ним больше работали?
Когда я учился, у нас были уроки дыхания, чтобы танцевать физически и драматически объемные вещи. Сейчас я часто вижу, как ребята задерживают дыхание от напряжения и задыхаются. Когда они показывают нечто технически сложное и одновременно с абсолютно точной актерской направленностью, им тяжело дышать, что неминуемо сказывается на качестве исполнения. Правильное дыхание — серьезная вещь, хотя к моему предмету она имеет опосредованное значение.
Что Вы предпринимаете в направлении развития творческой свободы своих учеников?
В свои уроки я стал включать декламацию и пение. Это как раз учит правильному дыханию, дает возможность быстрее распознать себя, потому что начинаешь слышать себя со стороны, и, конечно, помогает освободиться от зажимов. Обучение классическому танцу строится вокруг строгих правил и основано на четких положениях рук, ног и корпуса. А прежде чем переходить к освоению конкретного материала, нужно обрести свободу. Например, научиться бегать в разном характере, взаимодействовать с аксессуарами или работать над мимикой. И, конечно, необходимо разбудить в учениках ассоциативное мышление. Если я прошу изобразить мне лунный свет средствами пластики, они начинают фантазировать и уже постепенно проявляют свою природу.
Как быстро Вы понимаете, в чем будет по-настоящему выражена индивидуальность ученика?
Это раскрывается чаще всего в первый год обучения. И я пока не ошибался. Может быть, когда я стану еще старше, то начну промахиваться, но пока все в точку. Например, у меня в разные годы выпускались Софа Гумерова и Катя Кондаурова, мы с ними готовили монолог Мехменэ Бану — они потом и в театре танцевали эту партию, став хорошими и значительными актрисами. Но опять же, как и в случае с Лопаткиной, не потому, что я их учил, — они просто талантливые люди. Для Ренаты Шакировой мы взяли для выпускного несколько сцен с Ширин из балета «Легенда о любви», что ей тоже подошло и в театре. Я как-то всегда попадал в индивидуальность и этому обстоятельству сильно рад. В основном мои ученики правильно раскрылись, но я просто им помог себя почувствовать. Для чего, кстати, иногда приходится обращаться к хореографам.
Почему?
Бывало так, что учебного материала не хватает. Передо мной талантливый человек, но я не могу его выпустить в партии Альберта, потому что он гротесковый артист. Тогда обращаешься к хореографам. Это всегда опасно: я не имею права на ошибку. Значит, нужно знать, на кого что сделать. Мне в этом смысле очень помогала несколько лет подряд хореограф Вероника Плахотникова, окончившая балетмейстерское отделение нашей академии.
А какого, как правило, не хватает материала — гротескового, комического?
Любого. Хорошо, что я владею довольно большим арсеналом наследия Якобсона. Это золотые россыпи для моего предмета: где же я еще найду такие вещи, как его номера «Полишинель» и «Подхалим», созданные на Константина Александровича Рассадина. Только Якобсон мог создать произведение, используя индивидуальность артиста в полной мере.
Такое было фантастическое видение и чутье?
Да. Это обстоятельство кардинальным образом повлияло на меня и на Александра Александровича Степина, который тоже преподавал актерское мастерство в академии, на всю нашу последующую творческую жизнь. Он был исключительно одаренным человеком. Якобсон взял его со школьной скамьи и знал, для чего: сразу начал на него ставить Бедного жениха в балете «Свадебный кортеж», характеризуя Александра Александровича как гротескового актера крайней степени. И в этом направлении потом его развивал.
В Вас, как в педагоге, много от Леонида Вениаминовича?
Вообще, он мощно повлиял на всех своих артистов. Наше отношение к искусству, к жизни, к балету сложилось, исходя из его творческой направленности в поисках нового. Многое мы видим по-своему, и этот шлейф, который остался у нас от Якобсона, я обязательно направляю на своих учеников.
Сколько Вам было лет, когда Вы попали в Театр Якобсона?
Двадцать два года. За моими плечами уже было Пермское училище, работа в Пермском театре в качестве солиста и класс усовершенствования Александра Ивановича Пушкина в Ленинградском хореографическом училище. Я попал в труппу через конкурс. Якобсон выбирал своих будущих артистов по принципам, которые были понятны только ему. Вот он смотрел на ученика и знал, что это за индивидуальность и как он ее будет использовать. И попадал всегда в точку. Как только человек приходил в труппу, Леонид Вениаминович сразу начинал на него ставить свое произведение. А навыки актерского мастерства постепенно приходили. И у Якобсона были свои методические указания, каким образом нужно подбираться к той или иной роли, которую он дает. Это я сейчас вкладываю в своих учеников.
Что именно Вы передаете им от своего наставника?
Например, метод работы с музыкой: как ее слушать и анализировать. Важно, чтобы ученики разбирались, какая музыка хорошая, а какая плохая. При этом надо слушать все. Необходимо уметь считать музыку, что совсем незазорно. Таких разнообразных приемов много, и я стараюсь вложить их в учеников. Но они часто потом все забывают.
Недавно в интервью Филипп Степин, сын Александра Александровича, сказал мне, как обидно, что истинное осознание предмета по актерскому мастерству приходит уже к финалу обучения — тогда, когда ты взрослеешь и подходишь уже к выпускному спектаклю. Но в театре эти уроки начинают всплывать в подсознании и помогают в работе.
Когда наши ученики приходят в театр, у них начинается совершенно другая жизнь, но она заставляет вспоминать то, чему их учили. Я много раз слышал: «Валерий Евгеньевич, все, о чем вы говорили, так пригодилось!» Это греет душу и вселяет уверенность: то, что я делал все это время в качестве педагога и наставника, оказалось ненапрасным.
