Имя мне — Бакст

Его звали Лейб-Хаим Израилевич Розенберг. Сегодня это живописное, характерное имя уроженца маленького городка Гродно на окраине Российской империи (в настоящее время Гродно находится на территории Белоруссии и занимает третью строчку по численности населения среди городов республики. — Прим. ред.) знают, пожалуй, только искусствоведы и узкопрофильные историки, потому что большой мир искусства узнал работы этого художника под иной подписью. Дальновидный молодой человек трезво рассудил: войти в культурную элиту и проложить дорогу к славе с тяжелым багажом еврейского наследства на перепутье XIX и XX веков — дело весьма трудное. Истинному художнику необходимо легкое, звучное, выразительное имя — желательно, на французский манер. Происхождение новой фамилии покрыто кружевом тайны, имя и отчество несколько раз трансформировались, пока не превратились в пять букв — именно под этим счастливым псевдонимом он однажды проснется всемирной знаменитостью.

К 160-летию легендарного визионера Екатерина Борновицкая рассматривает масштаб его влияния на мировое искусство через биографию и творчество.  

ЛЕГЕНДА ХУДОЖНИКА

Нередко творцы, создавая произведения подвластного им искусства, параллельно колдуют и над полотнами своих биографий — иногда переписывая их начисто, а порой просто снимая старый лак или добавляя некоторые выразительные штрихи, тени, играя с плоскостью и перспективой. Ибо, как справедливо замечал Сергей Дягилев: «Произведение искусства важно не само по себе, а лишь как выражение личности творца». Именно поэтому творцу необходим витающий вокруг него флер легенды.

Лев Бакст (пока назовем его так) не был исключением. Человек поразительно острого ума и тонкой интуиции, он умело подсвечивал или, наоборот, затемнял — там, где подсказывало визионерское предчувствие — фрагменты автобиографии. В разных источниках даже есть расхождения касательно даты рождения художника (в частности, в работах И. Пружан и Н. Борисовской 1970-х гг.). Наряду с 8 февраля нередко указывается 9 мая — благо, хотя бы в рамках одного 1866 года.

Родился будущий главный оформитель «Русских сезонов» и законодатель мировой моды эпохи модерна в еврейской семье, проживавшей в черте оседлости в городке Гродно. Первой фамилией мальчика, по всей видимости, была даже не официальная — Розенберг, а еще более говорящая — Рабинович. Существует версия, что дедушка маленького Лейб-Хаима по материнской линии усыновил зятя (вероятно, для того чтобы проще было перевезти семью дочери в столицу), тем самым подарив и ему, и внуку фамилию Розенберг. Дедушка Розенберг был предприимчив, успешен и богат. Профессиональный портной, чья юность и становление прошли в Париже, он сколотил приличное состояние на торговле сукном, получил звание купца первой гильдии и право свободного проживания в Петербурге (по законам Российской империи того времени необращенные евреи не имели права покидать черту оседлости и селиться в Петербурге и Москве; исключение делалось лишь для некоторых групп и отдельных представителей еврейского населения).

Там же, в столице, его удостоили звания почетного гражданина Петербурга, оно было сродни фамильному титулу и позже перешло от деда к внуку, как к старшему наследнику по мужской линии. Бакст всегда носил это звание с достоинством и гордостью. К слову, повзрослев и перестав называться Лейб-Хаимом Израилевичем, Лев Самуилович старался не афишировать истинное место своего рождения и в обществе всегда делал акцент на том, что он истинный петербуржец.

Дедушка Розенберг жил в роскошной квартире на Невском проспекте, обставленной в духе французского салона — обтянутые шелком стены, антикварная мебель, изысканные картины, редкие декоративные растения. Наверняка это великолепное жилище представлялось чуткому эмоциональному воображению будущего художника сказочной пещерой, полной всевозможных диковинных вещиц. Особый восторг у мальчика вызывали золоченые клетки с солнечно-желтыми канарейками. Уже в те ранние годы у Левушки начало формироваться совершенно особое чувство цвета.

Счастливое беззаботное детство закончилось, когда родители развелись, а дедушка умер. Его состояние (как это часто случается с капиталами, переходящими по наследству) быстро испарилось, превратившись в зыбкое воспоминание о призрачной роскоши. Однако стоит заметить, что при наличии серьезных финансовых затруднений семья Розенбергов, а позже и сам Бакст, все же не испытывала унизительной «голодной» нужды. Розенберг-Бакст, принявший на себя обязанности главы семейства, довольно быстро «встанет на ноги» и окажется в состоянии, пусть и без нарочитой роскоши, на достойном уровне содержать семью. Потому как помимо очевидного таланта молодой человек был еще и трудолюбив, не гнушался заказной работой и обладал той самой характерной «жилкой», которая на каком-то метафизическом уровне помогала ему выбирать нужный круг общения и определять вектор завтрашнего дня. Он будто заранее прогнозировал художественный спрос и предвидел, куда вскоре подует переменчивый бриз актуальных тенденций — в культуре, искусстве и прочих областях жизни.

Способности к рисованию начали проявляться у мальчика рано, но родители не поощряли легкомысленных занятий живописью, полагая, что будущий глава семьи должен иметь «жизненную» профессию. И только в последних классах Шестой Петербургской гимназии, когда Левушка Розенберг стал победителем конкурса к столетию Василия Жуковского на лучший портрет поэта, старшие родственники сдались, показав работы сына скульптору Марку Антокольскому; тот же, в свою очередь, разглядев очевидное дарование, порекомендовал мальчику поступить в Академию художеств. И он поступил — в 1883 году Лейб-Хаима Розенберга приняли в академию в качестве вольнослушателя. Но окончить учебное заведение ему было не суждено (да, у Льва Бакста нет высшего образования). На третьем году обучения он был вынужден покинуть академию из-за творческих разногласий с руководством и высшим педагогическим составом. Его работу на тему «Оплакивание Христа», написанную для соискания большой серебряной медали, со скандалом не допустили к конкурсу. Профессора сочли неакадемичный подход дерзкого ученика к каноническому религиозному сюжету непростительным кощунством. Гордость и разочарование в закостенелой системе не позволили молодому художнику остаться в академии, и в 1887 году он навсегда покинул учебное заведение под предлогом прогрессирующей болезни глаз.

Принято считать, что академия не сыграла существенной роли в становлении Бакста-художника. Зато в ее стенах он познакомился с Валентином Серовым, учившимся на несколько курсов старше. Дружбу, зародившуюся в юные студенческие годы, художники пронесут через всю жизнь до печально ранней смерти Серова в 1911 году. После скоропостижного ухода лучшего друга Бакст не раз выразит оммаж его таланту в собственных работах, словно продолжая вести с Серовым бессмертный творческий диалог. Но это будет еще не скоро, а пока начинающий художник Розенберг много работает, создает беглые рисунки для петербургских журналов, плотно занимается книжной иллюстрацией и с 1889 года начинает подписывать картины новым именем — Л. Бакст. О происхождении изысканного псевдонима существует несколько версий — например, племянница Льва Самуиловича говорила, что фамилия легендарного дедушки Розенберга на самом деле звучала как Бакстер, и художник просто отсек от нее две последние буквы. Советские искусствоведы озвучили версию о том, что фамилию Бакстер на самом деле носила бабушка Льва Бакста. Сам же Левушка, по воспоминаниям друзей (которые по большей части называли его именно так), в частности, Александра Бенуа, давал «довольно путанное объяснение — будто он избрал такой псевдоним в память уже почившего своего родственника, не то дяди, не то деда». Как бы то ни было, именно с этого момента начинается история творческого восхождения.

У СТАНКА

Речь, конечно же, идет о мольберте. Хотя в первую очередь Леон Бакст известен как гениальный сценограф и реформатор визуальной составляющей театрального искусства, начало его творческого пути была посвящена станковой живописи. Некоторые искусствоведы даже проводят символическую черту, отделяя «станковый» период от «театрально-оформительского», но на самом деле Леон Бакст продолжал писать картины на протяжении всей жизни.

Разочаровавшийся в академических принципах и современном художественном образовании, молодой художник продолжил постигать тонкости живописи, изучая и пробуя самые разные техники — акварель, карандаши, масло… Он знакомится с известным акварелистом Альбертом Николаевичем Бенуа, всерьез увлекается акварелью и посещает занятия в его мастерской. Работы подающего надежды ученика появляются на выставках в Обществе русских акварелистов. Позднее историк искусства Игорь Грабарь напишет: «В последние годы сильно выдвинулся на акварельных выставках г. Бакст, молодой художник, пробывший несколько лет в Париже. Он довольно свободно владеет рисунком и имеет все задатки колориста… везде чувствуется рисовальщик с большим чувством пятна». (Грабарь И. «XV Выставка русских акварелистов» — «Нива», 1895, № 12, стр. 20 — источник Н. Борисовская, «Лев Бакст», Москва, «Искусство», 1979 г.)

Да, в жизни Льва Бакста появляется Париж — пока еще не столица его триумфа, где почти 20 лет спустя он проснется всемирной знаменитостью, но город его взросления и возмужания. В 1890-е годы — время кочевий и путешествий — молодой художник открывает для себя Европу, новые мотивы, неизведанные доселе краски: Германия, Испания, Италия, Франция... И наконец, в 1893 году он окончательно обосновывается в Париже (продолжая при этом активно путешествовать и не забывая время от времени наведываться в Петербург), где пишет коммерческие картины (в том числе по заказу Военно-морского министерства Российской империи), оттачивает живописное мастерство в парижских студиях и школах, за более чем скромные цены продает работы предприимчивым маршанам. Именно в этот период начинают формироваться особые отношения Леона Бакста с жанром портрета — появляются его знаменитые «путевые» этюды, в которых художник делал акценты не только на индивидуальных чертах своих моделей, но и тонко передавал национально-этнический колорит: «Испанец», «Молодой дагомеец», «Финский рыбак», «Этюд нормандского крестьянина». Постепенно от жанрового портрета художник движется к парадному, и, вернувшись в 1897 году на Родину, быстро превращается в одного из самых модных и востребованных петербургских портретистов. Он много работает — быть запечатленным кистью Бакста мечтал практически каждый, но, конечно, не все могли себе это позволить.

Но художник писал не только для заработка — и сегодня во многом благодаря Льву Баксту мы можем собрать полную галерею фигур, определивших лик Серебряного века: друзья и творческие соратники по «Миру искусства», художники и композиторы, поэты и музы… Александр Бенуа, Сергей Дягилев, Вальтер Нувель, Дмитрий Философов, Валентин Серов, Константин Сомов, Зинаида Гиппиус, Айседора Дункан, Жан Кокто, Александр Головин, Андрей Белый, Анна Павлова, Вацлав Нижинский… Это далеко не полный список тех, кого Бакст поймал в изгибы причудливой, вибрирующей, гибкой линии, обладающей одновременно и острым нервом, и певучей гармонией. Линии, определившей абрис эпохи модерна. «Ужин» — одна из наиболее знаменитых картин художника, написанная в 1902 году, — вполне мог бы стать главной иллюстрацией к Серебряному веку — тонкому, чувственному, пластичному, слегка надменному, искристому, как шампанское и вязкому, как сигарный дым… в равной доле заключившему в себе тягучий драматизм и легкую иронию. Художник зарисовал эпоху в образе стройной красавицы с игривой полуулыбкой, затянутой подобно блоковской Незнакомке в трагические черные шелка (считается, что на картине изображена Анна Карловна Бенуа, но многие искусствоведы видят в ней собирательный образ «женщины модерна»). Картина вызвала негодование у поборников морали. «С моей «дамой» вышел просто скандал — пишет Бакст в письме к будущей жене Любови Павловне Третьяковой-Гриценко, — Это «дама в ресторане», которую так выпрашивал Сергей Павлович для выставки. Влад(имир) и Мария Павловна (великий князь Владимир Александрович и его супруга) принялись ее рассматривать, и я попытался стушеваться, но меня вызвали и мне прочли порядочную нотацию за скабрезность и игривость картины!.. Вообще сегодня мне досталось на орехи. Всех, публику, прямо скандализирует эта дама. Что в ней?» (Письмо Бакста Л.П. Гриценко от 14 февраля 1903 года — воспроизведено по И. Пружан «Бакст», издательство «Искусство», 1975 г.)

Но не только будоражащими портретами отмечена живопись Бакста — среди его многочисленных картин есть и выразительные пейзажи, и зарисовки на тему античных сюжетов, мазок за мазком, линия за линией приближавшие художника к мистическому холсту Terror Antiquus («Древний ужас»). Работа над монументальной картиной (около 2.5 на 2.7 м) длилась несколько лет, но основная ее часть была написана после путешествия по Греции, которое Лев Бакст и Валентин Серов совершили в 1907 году. На холсте вдали, словно с высоты птичьего полета, мы наблюдаем, как гибнет великая античная цивилизация, возможно, Атлантида, или же это аллегория катастроф, ожидающих человечество, которые художник-визионер воплотил в античных декорациях… А над гибнущим миром безмятежно возвышается статуя древнего неумолимого женского божества. Существует «конспирологическая» версия, что в лице Богини, вдохновленной древнегреческой корой, художник спрятал собственные черты.

«МИР ИСКУССТВА» И ТЕАТРА

В конце 1880-х — начале 1890-х годов Лев Бакст примкнул к творческой группе молодых интеллектуалов, выпускников Петербургской школы Карла Мая. Основатель и идейный вдохновитель кружка Александр Бенуа называл это сообщество единомышленников «невскими пиквикианцами». Приблизительно в одно время с Бакстом к «пиквикианцам» присоединяется еще один небезызвестный участник — энергичный, импозантный молодой человек из Перми, двоюродный брат Дмитрия Философова, — Сергей Дягилев. Именно он подвигнет товарищей на то, чтобы наконец-то переходить от томных разговоров к активным действиям. Так зародится передовое творческое объединение «Мир искусства», и одноименный легендарный журнал, который издавался с 1898 по 1904 год. Мирискусники произнесли новое прогрессивное слово в искусстве, каждый номер журнала неизменно становился светским и культурным событием. В работе над изданием принимали участие талантливые, самобытные, остромодные художники, поэты и писатели. На страницах журнала велась настоящая хроника Серебряного века.

Леон Бакст стал одной из ключевых фигур амбициозного проекта. Он полностью разрабатывал его визуализацию, был своего рода арт-директором — именно так звучала бы его должность сегодня. Бакст составлял художественную концепцию каждого номера, отвечал за верстку, придумывал шрифты, декор, оформление заголовков и стилистику обложек, параллельно с этим оформлял многочисленные выставки «Мира искусства». Визуальные находки Бакста всегда отличались смелостью, тонким вкусом и были ультрасовременны. Время в начале XX века неумолимо ускорялось, но художник уже начал его опережать.

В эти же годы в жизни Бакста появляется еще одно творческое направление, и, в конце концов, именно оно приведет его к мировой славе — имя ему Театр. «Пробой пера» должна была стать в 1901 году коллективная постановка балета «Сильвия» Лео Делиба, задуманная Дягилевым. Над разными картинами и костюмами к балету трудились пять художников «Мира искусства»: Бенуа, Бакст, Коровин, Лансере, Серов. К сожалению, спектаклю не суждено было осуществиться, но уже за последующие три года Бакст оформит четыре спектакля на петербургских сценах: пантомиму «Сердце маркизы» Мариуса Петипа в Эрмитажном театре (1902), две греческие трагедии — «Ипполит» Еврипида в переводе Дмитрия Мережковского (1902) и «Эдип в Колоне» Софокла (1904) — обе на сцене Александринского театра — и балет «Фея кукол» братьев Легат с Матильдой Кшесинской в заглавной партии. Премьера балета состоялась в Эрмитажном театре, но очень скоро полюбившийся публике спектакль переехал на сцену Мариинского и прочно вошел в постоянный репертуар. По мнению большинства критиков и зрителей, именно гений Бакста, одевшего незатейливый кукольный сюжет в великолепные декорации и костюмы, превратил постановку в изысканное завораживающее зрелище. Художница Анна Остроумова-Лебедева оставила о постановке дневниковую запись: «Только теперь, за последние два года, я оценила и начала понимать талант и способности Бакста; он чудный декоратор, тонкий, с громадным вкусом, бесконечной фантазией и необыкновенно изысканный и аристократичный». (И. Пружан «Бакст», издательство «Искусство», 1975 г.)

Безусловно, это был успех, предвестник будущих парижских триумфов. Почувствовал ли тогда художник свое истинное призвание, неизвестно. Он пробовал работать с Мейерхольдом, создавал отдельные сценические костюмы для Леонида Собинова и Иды Рубинштейн, рисовал программки и театральные афиши… Но только в 1909 году, во время первых «Русских сезонов» Дягилева, к Баксту наконец-то пришло долгожданное и заслуженное признание — вместе с русским балетом он покорил Париж. На сцене Театра Шатле состоялась премьера обновленной версии «Египетских ночей» — балета «Клеопатра». В заглавной партии блистала Ида Рубинштейн.

Над сценой возвышались исполинские статуи и огромные колонны, а вдали, за колоннами, будто манили и блестели пейзажи долины Нила. На фоне декораций, выполненных в сверкающих оранжево-золотистых и голубых оттенках, появлялась египетская царица. Ее выносили в паланкине, завернутую в несколько слоев разноцветной воздушной ткани, — освободившись от плена покрывал, перед глазами очарованных зрителей возникала полуобнаженная Клеопатра в синем египетском парике. По словам музыкального критика Готье-Вилара, это был «животрепещущий синтез всего, что русское хореографическое искусство создало в смысле мудрости, изобретательности и искреннего чувства… В этой хореографической драме могучий темперамент русской нации как-то чудовищно прекрасно сочетался с восточной чувственностью, с египетской стилизацией, и из всего этого появилась картина изумительной красоты. Здесь нет педантизма ученого, восстанавливающего по фрескам полуразрушенных храмов архитектонику египетской пластики. Здесь только целый ряд деликатных художественных намеков, данных в костюмах, в декорациях, в сгибе руки танцовщицы, в наклоне головы, в движениях» (цитата по книге В. Светлова «Современный балет», 1911 год, источник — И. Пружан «Бакст», Издательство «Искусство», 1975 год). К Леону Баксту пришла слава, которую до него не знал ни один театральный художник. Но оказалось, что даже это не предел. Через год в Париже на сцене «Гранд-опера» Дягилев покажет «Шехеразаду».

ИМЯ ЕМУ — ЦВЕТ

«Я часто замечал, что в каждом цвете существуют оттенки, выражающие иногда искренность и целомудрие, иногда чувственность и даже зверство, иногда гордость, иногда отчаяние. Это может быть почувствовано и передано публике действием эффектов, которые производят различные оттенки. Именно это я пытался сделать в «Шехеразаде». На печальный зеленый я кладу синий, полный отчаяния — парадоксально, как это может показаться. Имеются красные тона торжественные и красные, которые убивают. Есть синий, который может быть цветом св. Магдалины, и синий Мессалины. Художник, знающий, как извлечь из этого пользу, подобен дирижеру оркестра, способному одним взмахом палочки привести все в движение и извлечь тысячу звуков, не сделав ошибки. Такой художник может ожидать от зрителя именно тех душевных порывов, которые он хотел в нем вызвать». (Leon Bakst, New York Tribune, 1915 — источник И. Пружан «Бакст», издательство «Искусство», 1975 г.)

Несочетаемые на общепринятый взгляд палитры цвета с легкой руки художника обретали почти магическое звучание и резкую экспрессивную гармонию. Леон Бакст одел весь Париж в чарующие краски Востока — то был Восток стилизованный, но тем не менее не придуманный. Бакст много путешествовал — бывал в Северной Африке, где в невесомости золотого часа оранжево-красный атлас заката укрывает пустынную землю фарсах за фарсахом. На пути в Грецию вместе с Валентином Серовым Бакст провел несколько дней в Константинополе. «От Константинополя я в полном восторге — пестро, грязно, живописно, восточно… Бродили по музею «античному», много отличного и нового для меня», — писал он в письме Любови Павловне.

С палубы парохода, скользящего по сапфирово-зеркальной глади Босфора и Дарданелл в загадочное многоцветье Эгейского моря, они наблюдали живописно изрезанную бухтами береговую линию. А воды тем временем меняли цвет от прозрачного аквамарина через густую, подсвеченную солнцем бирюзу к глубоким гранатово-винным тонам, в которые окрашивается море Гомера в скоротечные мгновения рассвета и сумерек. И, конечно, Греция…

«Незнакомый величественный остров — какая неожиданная Греция. Вереницы песчано-красных утесов прорезаны темно-желтыми горизонтальными линиями крепостей… Выше — рассыпанные стада пепельно-серых оливковых рощ; еще выше — опять нагие утесы — дикие, классические, испещренные, как леопардова шкура, неправильными темно-коричневыми пятнами» — напишет он в книге воспоминаний «Серов и я в Греции».

В Греции, которая явилась перед Серовым и Бакстом, Востока было не меньше, чем Античности. Четыре столетия просто так из истории не вычеркнешь. Такой, например, предстала перед друзьями-художниками Кандия (Ираклион): «…Базары, турки, греки, критяне, негры, мулы, мечети — Каир какой-то в малом, конечно, размере. Вечером… игра на зурнах, гитарах, танцы перед пьющими кофе… Восток! Серов обомлел, все бы ему сидеть, слушать, смотреть!» (Из письма Бакста Л.П. Бакст — источник И. Пружан «Бакст», издательство «Искусство», 1975 г.) Да и сам Бакст, наверное, обомлел не меньше. И бережно сохранил бесценный багаж впечатлений, чтобы воплотить их в своих главных шедеврах.

Тонкий диалог с цветом всегда был отличительной чертой художественного почерка Бакста. Даже в приглушенных монохромных работах его цветовые решения всегда выразительны — он добивался умной игры света и тени, выпуклой фактуры оттенков, внутренней гармонии тонов и полутонов. А в бурлящей пестроте театральных декораций и костюмов чувствуются благородная элегантность и неизменная гармония. Если приглядеться внимательнее, то становится понятно, что эффект всепоглощающего разноцветья достигается вовсе не количественным методом — художник отнюдь не стремится замешать в одном котле все известные человеческому глазу цвета. Он использует смелые контрастные сочетания, насыщая звучание одного оттенка другим, отчего каждый цвет обретает полнотелость, вибрацию, жизнь.

Для истинного художника поиск единственно верного цвета сродни поискам философского камня для алхимика. Мистический путь великого делания — и на его поприще Леон Бакст определенно преуспел. И его нарекли «волшебником цвета».

ИСКУССТВО БЫТЬ МОДНЫМ 

Вернемся в Париж 1910 года. На следующее после премьеры «Шехеразады» утро Леон Бакст проснулся суперзвездой. Художнику было 44 года. Если «Париж был подлинно пьян Бакстом» (А. Левинсон, «Возвращение Бакста. Жар-птица», 1922 г.) еще с первого дягилевского сезона, то теперь он пребывал от него почти в химическом экстазе. Сергей Дягилев во всеуслышание называет Бакста «героем нашего балета». Марсель Пруст говорит, что «никогда не видел ничего более прекрасного, чем «Шехеразада». Остромодный художник отныне — самый желанный гость светских салонов. Все, кто обладал необходимыми средствами и связями, непременно хотели иметь что-нибудь «от Бакста» — портрет, рисунок, эскиз костюма, дизайн ткани, оформление интерьера… (Дальше всех в своих желаниях забрело семейство Ротшильдов, заказав художнику настенную роспись огромного особняка в Лондоне — монументальные панно по сюжету сказки «Спящая красавица».) Персональные выставки Бакста гремят по Европе, музеи покупают его театральные эскизы в свои театральные коллекции. Художник начинает диктовать стиль. Хотя было бы неверно утверждать, что театральные работы Леона Бакста, и только они, определили моду на ориентализм, скорее, они довели ее до немыслимого апогея. Бакст же, продолжая одевать Ballet Russes (в антрепризе Сергея Дягилева он оформит более 15 постановок) и создавать сценографию для других театральных трупп (например, Анны Павловой и Иды Рубинштейн), параллельно открывает для себя мир Высокой парижской моды. Он рисует эскизы одежды для модных домов Paquin и Poiret (хотя король моды Поль Пуаре упорно отрицал факт подобного сотрудничества), придумывает коллекции шляп, галстуков, обуви, разрабатывает дизайн тканей. В платьях «от Бакста» щеголяют маркиза Луиза Казати и Гертруда Вандербильт Уитни.

В отличие от большинства художников рубежа XIX—XX веков, видевших в создании костюма занятие недостойное большого мастера, Бакста отнюдь не смущали лавры модельера. За такую работу хорошо платили, а на содержании у Льва Самуиловича состояла большая семья: сын, бывшая жена, падчерица, сестры, племянники и племянницы... Но даже не это стало определяющим фактором — Леон Бакст всегда смотрел на моду как на искусство. «Разве артист-художник не призван к тому, чтобы выразить в костюме идеи своей эпохи?» — задавал он почти риторический вопрос и тут же давал на него ответ своим творчеством.

Художник и сам был образчиком истинной элегантности — одевался он франтовато, с неизменным шармом, всегда следил за прической и холеными усами, а покупка одежды доставляла ему удовольствие, сравнимое разве что с моментами наивысшего творческого порыва. Леон Бакст любил моду, и мода отвечала ему взаимностью. Она восприняла предложенные художником тенденции и сохранила их в подкорке генетической памяти. Работами Бакста десятилетия спустя напрямую вдохновлялись Ив Сен-Лоран, Джон Гальяно, Антонио Маррас. Колористические приемы и точечные отсылки к его творчеству то и дело вспыхивают в коллекциях разных домов мод, а образы, созданные Бакстом, цитируются в кинематографе и популярных телевизионных сериалах. Имеются сведения, что на закате жизни художник разрабатывал проект создания собственного модного дома, но планам не суждено было осуществиться — в возрасте 58 лет Льва Самуиловича Розенберга-Бакста не стало. Офицер ордена Почетного легиона, он был похоронен в Париже на кладбище Батиньоль со всеми почестями.

Удалось ли уроженцу маленького городка Гродно исполнить мечту юных лет и стать самым знаменитым художником в мире? Вопрос открытый. Но одно можно сказать наверняка — прошло больше века, а его линия и краски все так же полны движения и жизни. Его искусство по-прежнему волнует и вдохновляет, точно так же как и оставшееся в истории имя — Леон Бакст.

P.S. В современном мире востребованность художника и ценность его наследия во многом определяются не только вниманием искусствоведов к персоне и творческими цитатами в современном искусстве, но и спросом на его работы среди коллекционеров. Есть художники музейные и художники аукционные — Леона Бакста можно отнести и к тем и к другим. Его работы выставлены в художественных галереях и музеях по всему миру, и в то же время Бакст — всегда желанный гость в частных коллекциях. Стоимость его отдельных работ, ушедших с аукциона, превышает 1 000 000 долларов США. Это не самые большие суммы на рынке изобразительного искусства и антиквариата, но, согласитесь, что и не маленькие. Упомянутое же выше панно Ротшильдов, перешедшее по завещанию его первых владельцев в музей Тель-Авива, в итоге было… выкуплено назад одним из наследников династии и вернулось в фамильную резиденцию. Стоимость сделки не разглашалась.