Фетон Миоцци

Интервью: Ольга Угарова

Фото: Андрей Лушпа

Истинный римлянин с греческим именем приехал в Ленинград в 1990 году и тут же — по старинной традиции города на Неве — стал петербургским итальянцем. Фетон Миоцци блестяще окончил Ленинградское хореографическое училище, а потом его ждала столь же блестящая судьба в Мариинском театре, где он станцевал главные партии в спектаклях золотого фонда классического репертуара — от «Лебединого озера» и «Щелкунчика» до «Спящей красавицы» и «Жизели». В 2008 году он снова меняет свою судьбу и становится педагогом Академии Русского балета им. А.Я. Вагановой, где и трудится по сей день.

В прошлом году у вас случился шестой выпуск в академии. Вы уже привыкли к тому, что ученики уходят и у них начинается совсем другая жизнь?

Это всегда очень тяжелый момент. Ребята, которые выпустились в прошлом году, уже успешно работают, все трудоустроены, и это главное. Но момент расставания всегда проходит болезненно, потому что мы растим их с самого детства и в глубине души надеемся всегда остаться вместе. Иногда так получается: некоторые из них выпускаются, идут работать в театр, а потом приходят ко мне, и мы все равно вечерами работаем. Часть учеников уезжают в другие города, не забывая звонить и поздравлять со всеми праздниками. Это трогательно и важно для нас, педагогов. Хотя преданность — явление не всеобщее.

Не все находят в себе силы поддерживать отношения со школьными педагогами?

В этом возрасте они хотят чувствовать себя самостоятельными. А когда они начинают работать в театре, понимают: все равно нужен человек, который поддержит, будет рядом и посоветует что-то хорошее. Мы всегда стремимся облегчить им будущий путь, помочь хорошей рекомендацией, чтобы они стали в профессии лучше, точнее, сильнее.

Кто учится у вас сейчас?

Обычно я веду средние и старшие классы, а с этого года у меня еще и третий. Мальчики послушные, хорошие, выполняют все мои требования, и это главное. Правда, мне кажется, что я чересчур жесткий с ними, ведь они еще совсем дети. В любом случае надеюсь вырастить до конца те два класса, которые у меня сейчас, — третий и пятый. Они уже мои родные.

В юношеские годы вы тоже после выпуска чувствовали такую же поддержку педагогов, которую даете сейчас своим воспитанникам?

Я выпускался в очень тяжелое время, в 1991 году. И у педагогов, как и у людей в целом, не хватало эмоциональных сил следить за нами и уделять внимание: слишком большим был груз житейских забот и трудностей. И тем не менее мне всегда это казалось неправильным. Уже тогда, будучи артистом, я знал, что когда начну преподавать, то обязательно продолжу заниматься своими учениками, поддерживать и вести их дальше, давать лучшие советы, исходя из моего опыта, и развивать их.

Далеко не все действующие артисты балета находят в себе склонность к преподаванию. Многие откровенно признаются, что не готовы переходить в это качество даже после окончания сценической карьеры и не чувствуют в себе таланта педагога. Как было у вас?

Преподавать и танцевать — две совершенно разные профессии. Мне посоветовали пойти учиться на педагогический факультет, потому что у меня был большой опыт работы со многими педагогами в Мариинском и других театрах: я танцевал весь классический репертуар как ведущий солист и часто работал с женой (Ирина Ивановна Бадаева. — Прим. ред.) без педагога. Как начал учиться в академии, стал понимать, что все может получиться, если в этом направлении двигаться. Так и вышло — преподавать меня пригласили уже на последнем курсе педфака.

Сразу дали класс?

Да, и он оказался успешным. Так началась моя карьера педагога.

Она до сих пор вас вдохновляет?

Я ей живу. Мне кажется, ученики чувствуют искреннее отношение, и поэтому есть результат. Всегда. Даже если ученики трудные, потому что главное — любовь педагога к своему делу. А я преподаю с огромным удовольствием, с огромной преданностью. И обожаю своих учеников, даже, может быть, чересчур! Меня иногда ругают и говорят: «Ты знаешь, ученики — не твои дети, они забудут тебя на следующий день после выпуска». Но на самом деле даже эту слабость я им прощаю, спустя какое-то время они возвращаются со словами: «Федор Иванович, как мы неправильно себя вели!»

Вас всегда в России называли Федор Иванович?

Так русифицировали в академии. В театре придерживались моего греческого имени Федон или Фетон. Отчество тоже возникло логично. Отца зовут Джанфранко, а Джан — это Иван. Так что все просто.

Сокровище Академии Русского балета — методика Агриппины Яковлевны Вагановой. Тем не менее у каждого педагога есть свой особенный подход. Чем отличается ваша манера преподавания?

Я отталкиваюсь от учеников и ищу индивидуальный подход. Кому-то надо давать задание жестко, кому-то — ласково. Когда у нас налаживается контакт, они уже начинают доверять — и на классах, и в жизни. Это очень важный момент, особенно если родители у ребят далеко, а так бывает часто.

Сегодня непросто работать с детьми. Их многое отвлекает от занятий. Как вы подогреваете интерес к балету?

Я всегда говорю, что у нас великолепная профессия. На сцене артист балета может быть принцем и героем, добром и злом — тем, кем захочет. Все характеры перед нами: выбирай каждый день любой. В жизни так не получится. В какой-то степени мы возвышаемся над миром, находимся на другом, чудесном, уровне. Это же здорово! Но для того чтобы показать и доказать свою избранность, нужно очень много трудиться и добиваться качества — сначала в школе, потом — в театре.

Вы тоже пришли в балет в поисках возвышенного искусства?

Я попал в балет совершенно случайно, даже не думал о танце: играл в футбол и очень хотел стать врачом, чтобы помогать принимать роды. Меня привлекала идея участия в рождении новой жизни.

Кто привел в балетную школу?

Мама. Она в юности танцевала как любитель, а когда я был маленький, у нас был абонемент в Римскую оперу. Мы смотрели балетные спектакли, мама рассказывала про них. Она была поклонницей русского балета и знала много деталей, которые будоражили мой интерес. А тут ортопед посоветовал родителям отдать меня в танцы, чтобы исправить плоскостопие. Так я и оказался в Академии балета в Риме.

Вам понравилось?

Да. Меня и приняли сразу, и я занимался совершенно беззаботно. Никогда не чувствовал скуки или рутины. Когда пошли спектакли, в которых принимали участие ученики академии, меня всегда ставили в первые ряды и хвалили, что еще больше подбадривало. Одновременно я чувствовал внимание педагогов: они со мной занимались довольно усиленно. Все это захватывало, и постепенно я перестал представлять свою жизнь без балета.

Неужели все было так легко и просто?

Конечно, нет. Мне тоже все надоедало, да и дисциплина, которую еще предстояло воспитать в себе, давила, хотя данные позволяли быстро овладевать техникой, а свет театра и аплодисменты необычайно привлекали.

В 13 лет меня из 200 детей даже выбрали для съемок в фильме на телевидении. Картина имела большой успех. Тут же посыпалось много предложений, включая проект Франко Дзеффирелли. Но в академии сказали сурово: «Ни в коем случае: школа в первую очередь, остальное нас не волнует». И тут я осознал окончательно, что для меня самое главное. Да, меня не снял Дзеффирелли, но все, что ни делается, к лучшему.

Как в этом уравнении появился Ленинград?

Я выиграл стипендию в Италии, и можно было выбрать, в какую школу поехать учиться. Предлагали отправиться в Париж, Лондон, Нью-Йорк, Петербург или Москву. И я долго думал: меня очень привлекали Париж и Нью-Йорк. Но, посоветовавшись с мамой, остановился на колыбели русского балета. Я мог попасть в московскую школу в класс Пестова. Но в Рим приехали Инна Зубковская и Ирина Трофимова, главный методист ленинградского училища в тот момент. Именно Зубковская стала рекомендовать Ленинград, а Ирина Александровна, осмотрев меня в классе, написала рекомендацию. В 1990 году я уже учился на улице Зодчего Росси.

Это было очень тяжелое время в Ленинграде.

Кошмар! У меня же даже талонов на еду не было. Правда, из Рима я привез упаковку риса, но ее надолго не хватило. Когда звонила мама, я скрывал, что не ем, иначе она бы забрала меня.

Что вас удерживало, чтобы не сбежать обратно под солнце Италии?

Огромная любовь к профессии, и я всегда говорил: «Раз Барышников и Нуреев выдержали, то и я смогу». Тем более со мной репетировал Константин Михайлович Сергеев, а учился я у прекрасного Юрия Ивановича Умрихина. В театр меня пригласил Олег Михайлович Виноградов. Как можно было от этого всего отказаться? Совершенно невозможно!

Ваша карьера в театре складывалась быстро?

Олег Михайлович быстро начал работать со мной как с будущим солистом, и я сразу станцевал в балетах Якобсона — в его цикле «Роден», который тогда шел в театре. В 1994 году я танцевал его премьеру «Тщетной предосторожности». Тогда иностранцев вообще не брали в театр, но он нашел лазейку, чтобы все оформить и сделать контракт. Я до сих пор невероятно благодарен ему и не упускаю возможности сказать, что если бы не он, неизвестно, как сложилась бы моя судьба.

Вы помните советы, которые он вам давал?

Он внушил мне, что надо просто работать и не слушать, что говорят вокруг. «Работай всегда на все сто, иди в зал — и все. Надевай шоры и занимайся, ни на кого не обращая внимания». И я не выходил из театра, посвящал ему все свое время — как сумасшедший фанатик. Теперь и я своим ученикам повторяю вслед за Олегом Михайловичем: «Без преданности профессии ничего не получится».

Какие спектакли вы особенно любили?

«Тщетную предосторожность», которую мы танцевали вместе с женой. Мне всегда были близки балеты классического репертуара, особенно «Жизель». Партию Альберта я готовил долго и с разными педагогами, а на сцене переживал ее очень эмоционально. Интересно, что в жизни я темпераментный человек, а на сцене любил роли более драматические. Мне вообще всегда на сцене интереснее экспрессия, а не обилие трюков.

Вы пробуете донести до своих учеников эту ценность?

Я всегда пытаюсь дать им понять, что техника действительно важна. Но когда ты выходишь и создаешь образ, нужно его сделать так, чтобы зритель тебя запомнил. Тогда ты можешь называться настоящим артистом. Да, сейчас многие приходят в театр, чтобы просто провести время, и потом не помнят ни одного танцовщика, но в нашей власти влюбить такого зрителя в наше искусство. Для этого в погоне за количеством туров и высотой прыжка не стоит забывать о главном — о выразительности и своей индивидуальности, над которыми надо работать всю жизнь. Театр и публика обязательно откликнутся на ту радость, которую ты даришь. Ради этого мы и трудимся.